Ты мой закат, ты мой рассвет

— Она что–то тебе сказала? Обидела? Несла всю эту хуйню насчет того, что нужно избавиться от неполноценного ребенка?

Я рассказываю всю запутанную цепочку испорченного телефона. Прекрасно понимая, какими будут последствия.

В тот день, когда мы с Антоном выгнали Ольгу, бабушка сказала, что это была проверка на вшивость нашей семьи. И добавила, что муж — он роднее отца и матери, потому что будет рядом все время. И потому что первый муж — он от бога.

Антон выслушивает меня, кивает… и ничего больше не говорит.

Только напоминает, что мы и так уже задержались и пора возвращаться, иначе в следующий раз доктор даже на порог его не пустит.

В больницу мы возвращаемся в полной тишине. Вижу, что Антон о чем–то напряженно думает, но как маленькой страшно спросить и не очень понятно, как вообще завести разговор. Да и стоит ли?

Мы выходим из машины, идем по присыпанной свежим снегом дорожке к крыльцу клиники.

У меня вдруг слишком резко начинает кружиться голова. Это просто нервы. Это просто…

Острая боль так резко скручивает низ живота, что я, как ни стараюсь ухватиться за Антона, все равно падаю на колени.

И громко кричу, когда по внутренней стороне моих светло–серых штанов от спортивного костюма стремительно расползаются темные пятна.

Я пытаюсь закрыться руками, обхватываю себя за живот, словно это может помочь не случиться чему–то ужасному. Инстинкт подсказывает, что я должна защитить ребенка, даже если абсолютно неспособна это сделать.

Боль становится сильнее.

Кто–то притрагивается ко мне, голос, кажется, знакомый, говорит глухо и неразборчиво.

Потому что я с трудом слышу его через собственный крик.

— Мамочка… Мне страшно мамочка…

Руками сильнее, с трудом отбиваюсь от внезапной суеты вокруг.

Кто–то пытается поднять меня на ноги. Крики. Шаги и скрип снега под ногами.

— Уйдите… Не трогайте нас! Голова кружится.

На снегу, примятом моими коленями, темные пятна крови. Мне страшно.

Я не хочу потерять мою маленькую жизнь.

Страшно, что она может прерваться потому что я с самого начала была плохой матерью.

— Йени, пожалуйста, успокойся! Это голос Антона?

Он снова на меня злится.

— Не трогайте меня! — Отмахиваюсь от его рук, но сил уже почти не осталось. Какая–то сила поднимает от земли, несет.

Я пытаюсь прятать живот ладонями, но руки обессиленно падают вдоль тела, голова запрокидывается назад до боли в затылке. Кажется, еще секунда — и шея просто треснет под ее невыносимой тяжестью, и мне даже не нужна будет личная плаха.