С такими же отмороженными ублюдками как я сам.
Наркота стирает границы. Тупо этому удивляться. Я заигрался, сам не понял, что пробил дно.
И все равно не могу представить. Не выходит. Хоть сдохни.
Ударить женщину. Девушку. Девочку. Такую маленькую, хрупкую, совсем юную. Она же как из фарфора вся, как из другого мира пришла. Нереальная. Фантастическая. Огнище. В каждом ее жесте, во взгляде. Даже там, на тех фотках, где ей стукнуло девятнадцать.
Разве мог я врезать ей по лицу? Переломать кости? Прижигать кожу сигаретами? Рвать на куски? Вбивать хер, раздирая до крови?
Гребануться.
Долбануться.
Блять. Нет. Никогда.
Даже самый лютый зверь не посмел бы такое с ней сотворить. Даже самый конченный урод на свете ни рискнул бы изуродовать ее красоту. Тут нужен гнилой червь вроде моего папаши. Или просто... я сам? Без резьбы, угнавший по бездорожью в полный отрыв.
- Я полагаю, гипнозу подаются все, - продолжает профессор. - Однако необходимо найти правильный рычаг. Для каждого свой подход."
"Резник перебрасывает пистолет из одной руки в другую.
Играется. А потом направляет дуло на Розенфельда.
- Тебе лучше поторопиться, дедуля. Видишь? Мы теряем терпение. И время. Мой друг хочет, чтобы ты зарылся в его башку и вытянул нужную инфу. Сейчас. У нас нет пары месяцев на поиски, а у тебя скоро не будет мозгов. Достаточно одного выстрела.
- Вас когда-нибудь пытались подвергнуть воздействию гипноза? - профессор бледнеет, но старается скрыть страх.
- Нет,-отвечаюя.
А потом вспоминаю Генерала. То, как он смотрел на меня.
Прямо. Безотрывно. Без чувств, без эмоций. Охренеть. Он всерьез пытался крутить мою волю вокруг своего кулака?
- Может и да, - прибавляю с раздражением. - Какое это на хрен имеет значение?
- Ваша стойкость перед воздействием довольно значительная, - Розенфельд прочищает горло. - Вам придется расслабиться и впустить меня, дать разрешение изучить вашу память.
- Ты реально ему заплатишь? - ухмыляется Резник. - Без обид, Тимур, но это ебаный пиздец. Я и то могу сыграть мозгоправа лучше.
- Боюсь, вы сами не хотите вспоминать прошлое, - заявляет Розенфельд.
- Ой все, сейчас разрыдаюсь...
- Заткнись, Глеб.
Профессор охренеть как прав. Я не хочу вспоминать. Ни сейчас, ни завтра. Никогда. Но я должен. Пусть даже его слова звучат как пафосная мутотень. Я должен это попробовать.
Расслабиться. Впустить в память. Вырвать оттуда нужные кадры.
- Давайте еще раз, - говорю я.
Сверкающая дрянь колыхается перед моими глазами будто маятник. Взад-вперед.
