Ты - наша

Никогда не уезжала надолго из дома, ни о каких лагерях и прочем речи не шло. Я привыкла, что они — всегда за моей спиной. Всегда помогут, поддержат… Привыкла их слушать, избегать конфликтов. Мне было физически больно от случившегося. И жутко страшно от того, что надо решать именно сейчас. И от этого решения зависит все. Вообще все.

Я бросила молитвослов, вышла на балкон, посмотрела вниз.

Под нашими окнами разрушалась древняя, еще советских времен, детская площадка. В пустой песочнице, в которую уже давным давно не завозили песок, и сейчас там была просто труха пополам с грязью, сидел соседский малыш, сын Машки.

Сама Машка, девчонка, старше меня на два года, чьи родители тоже были в общине, сидела неподалеку, на скамейке, и отрешенно смотрела перед собой, машинально покачивая коляску. Пустую. Ее малыш сосредоточенно возил в грязи зеленым пластиковым ведерком и периодически вынимал из него какие-то свалявшиеся комки, то ли корни растений, то ли кошачьи какашки.

Машка вышла замуж сразу после школы, за парня из общины, и сейчас жила со мной в одном подъезде, в квартире родителей.

Сами родители тоже никуда не делись, естественно, с сорока квадратных метров жилплощади. Муж Машки работал на заводе, на конвеере, сама она удачно успела прямо перед свадьбой и декретом устроиться туда же, получала теперь выплаты на ребенка и сидела дома, ведя хозяйство, как и положено хорошей жене.

Я смотрела на грязный неопрятный хвост Машки, на ее красные руки. На мерно, словно маятник, двигающуюся пустую коляску… И эти движения убаюкивали, противоестественным образом успокаивая.

Я смотрела, смотрела, впадая в странный транс, словно жизнь свою будущую видя. И уже казалось, что это не Машка, это я сижу в грязном дворе с пустой коляской. И это мой малыш возится в разгромленной песочнице.

И так жутко стало, так страшно. И не вырваться никак из морока этого!

Мое сомнамбулическое состояние разорвал телефонный звонок.

Моргнув и приходя в себя, я глянула на неизвестный номер, ткнула на зеленую кнопку, радуясь хоть какому-то человеческому голосу.

Пусть даже мошенник, плевать…

— Маленькая, ты как? — хрипловатый низкий голос Лешки Каменева, словно струя свежего воздуха, морского бриза, который приводит в чувство за доли секунды, — я долетел.

— Хорошо… — ответить получилось не сразу, через судорожный глоток и резь в глазах. Надо же, вот так с ума и сходят, наверно…

— Я буду звонить с этого номера, — Камень, как всегда был краток, — и писать.