Ты не знаешь о дочери

Кажется… Мне должно было быть всё равно на её жизнь, но я вернулся и в первый же день моего нахождения в России встретил ту, которую теперь ненавидел также, как когда-то любил.

И нет, всё равно мне не было — как бы я ни пытался себя в этом уговорить.

Стоило увидеть её огромные голубые глаза, в которых теперь появилась какая-то уверенность в себе и сила характера, как понял, что она меня…бесит.

А бесит, потому что я реагирую на её присутствие, не понимая сам, почему…Я офигел, когда узнал, что у неё есть дочь, и отчество у неё почему-то Анатольевна.

Решил, что Котёнок-таки пошла по рукам… А теперь она утверждает, что Оля — моя дочь.

Мой мозг никак не мог это осознать, оценить как-то. Я пребывал в какой-то прострации вперемешку с диким гневом, который мне порой перебороть тяжело. Но мы находимся в больнице, и я не вправе нарушать покой больных людей и выяснять прямо тут отношения. Тем более, когда Оля заболела… Испугался даже я, когда увидел её бледную и без сознания на диване, хотя до этого девчонка бегала по дому и улыбалась.

По крайней мере, большую часть дня.

— Я…не смогла сделать аборт, — сказала Катя.

— Нет, — тряхнул я, сосредоточив взгляд на её лице. Изменилась. И стала ещё красивее… — Какого чёрта ты не сказала мне?

— А я пыталась, — ответила она и по её щеке сбежала серебряная слезинка. — Только ты же меня везде в блок-лист отправил. Забыл?

Вид её слёз всегда был мне как ржавым гвоздём по сердцу. Но кто я теперь такой, чтобы жалеть и утирать ей слезы? Я ей теперь посторонний. Или…всё же нет?

Оля…Да, Катя могла забеременеть тогда.

— А сколько полных лет Оле? — спросил я.

— Четыре… Скоро пять, — ответила она.

Я прикинул в мыслях её беременность и срок моего проживания в США.

Да, сходится. Оля могла бы быть моей дочерью.

Да и не стала бы Катя мне лгать в таком вопросе. Я ведь легко могу проверить — тест-ДНК.Мою душу просто рвало на куски, я буквально слышал, как всё трещит по швам…

— Могла бы отцу сказать, — пробурчал я. Не могу я на неё орать и гнать, когда она плачет.

Да и мне страшно за ребёнка. Он ведь…мой. Странное ощущение, вряд ли я осознал за пять минут, что такое быть отцом, но мне было жаль плачущего Котёнка и её девочку. Нашу, выходит… — Он бы передал.

— А вот это уже не захотела я, — вскинула она голову. — Достаточно было унижений, Рома.

— Ты так считаешь? — хмыкнул я. — Это я тебя унижал?

— Да, я так считаю, — достала она платок из сумки и вытерла нос.

— А не наоборот ли?

— Не наоборот.

Я плотно сжал губы.