А сейчас можно загадать другое? Он помнит маму, как та целует его в щеку, уже покрывшуюся небольшой щетиной. Последний звонок. Он в костюме, который выбрал сам. Темно-серый. Он помнит маму, как та смотрит на него в слезах. Она просит его остановиться. В чем? И почему она плачет? Его мама…
– Сашенька, очнись. Солнышко, прошу! Я не смогу без тебя. Ты обещал всегда быть рядом, – опять голос, женский, ласковый, но не любимый, не родной.
– Отошла от него. Удавлю, с*ку, – снова голос, требовательный, опасный.
Теплая струйка крови, которая течет из носа и затекает в рот имеет солоноватый вкус.
Вкус металла и боли. Но такой приятный. Вторая струйка, более сильным потоком стекает из другой ноздри таким же металлическим привкусом. Сейчас уже неприятно. Крови много. А Саша никогда не любил кровь. Не любил… А он вообще что-то любил?
Сквозь приоткрытые глаза он начинает различать силуэты. Размытые, темные фигуры, которые что-то говорят. То громко, то снижаясь до шепота. Свет от яркой лампы ударяет Саше в глаза, что невольно в уголках глаз скапливаются слезы.
Инна склонилась рядом с ним на корточках, плачет и что-то тихо шепчет себе под нос. Его Инна. Его Любовь. Его зависимость. Его боль. Но сейчас Саша не хочет никакой боли, никакой крови. Он хочет к маме, чтобы она испекла тот торт, как на его пятилетие.
Глеб стоит недалеко от Саши и с кем-то переговаривается по телефону. Гандон.
Рома. Его друг, с которым последние два года они мало общались. Он не был рядом с Сашей, когда он первый раз взял ту таблетку из рук Глеба.
Он не был рядом, когда его первый кокс унес в небеса удовольствия и разврата. Он не был рядом, когда какие-то отморозки поджидали его у выхода из клуба, чтобы избить до сломанных ребер и сотрясения мозга. Он не был рядом. А сейчас он здесь. Его друг.
Когда глаза Саши привыкли к свету, он увидел свою квартиру, насмерть впитавшую в себя весь смрад и вонь прошедших ночей. Его футболка испачканы его кровью и потом. Трясущиеся руки не могут удержать даже стакан с водой, который кто-то принес ему с кухни.
Такая живительная жидкость разливается мокрой лужей у его ног.
– Очухался? – жестко спросил Рома, – А теперь слушая меня, идиот. Ты сейчас прогоняешь всех этих ублюдков из хаты и едешь со мной. К тебе домой, к родителям. А завтра ты начинаешь жить заново. Я привяжу тебя к батарее, если будет надо, но ты ни на шаг не приблизишься ни к этой х*рне, ни к этой с*ке, которая подсадила тебя на это все!
Саша не помнил, когда остался один на один с Ромой.
