Ты предназначена мне

И только теперь…

— За что ты так… — всхлипнула и не услышала свой голос. – За что…

И снова я стояла на коленях. Сложив руки на каменном бортике фонтана, уронила на них голову и зарыдала в голос. Солнце грело спину, каждый всхлип отдавался болью в боку, плечо ныло, и боль эта заставляла меня чувствовать себя живой. Слишком живой, чтобы продолжать держаться.

— Ты же сказал… — плечи мои тряслись, голос тонул в шуме. – Ты же говорил…

Мягкое касание заставило меня вздрогнуть. Подняв голову, я опять встретилась взглядом со Стэллой.

Она попыталась обнять меня, но я оттолкнула её. Отпрянула. Она удержала и почти силой заключила меня в объятья. До боли в покрытых ссадинами рёбрах.

— Что тебе нужно?! – зарычала я, не переставая всхлипывать. – Отстань от меня. Отстань, Стэлла. Я…

Она дотронулась до моих волос. Я почувствовала её вздох, почувствовала мягкие поглаживания по голове. Успокаивающие, ласковые и в то же время решительные. Дёрнулась в последний раз и сдалась.

— Я же… — завыла, утыкаясь ей в плечо.

– Почему так… Почему?!

Она ничего не сказала. Только тяжело вздохнула и опять провела по моим волосам, мягко перебирая их.

— Почему он так, Стэлла?

Ответом мне послужил ещё один её тихий вздох и прикосновение. Нужно ли мне было это? Не знаю. Но другого у меня не осталось. Чужая родная сестра, трёхцветка, смелости и внутренних сил в которой было куда больше, чем во мне самой, и чернота, пробравшаяся в меня с первым вдохом возле Руслана, с первым его взглядом мне в глаза и ставшая частью меня самой.

Чернота, воющая сейчас раненым, загнанным зверем. Зверёныш… Прирученная добыча, нашедшая в охотнике своего единственного хозяина. Хозяина своего сердца.

— Это ведь всё ты… — коньяк обжёг глотку. Поставив полупустую бутылку на каменную скамью, я встал и, подошел к гранитной плите. – Это всё ты, — повторил, глядя на выгравированные даты, по которым бил дождь.

Рассвет утонул в черноте неба. Светившее вчера солнце сдохло, как срезанный одуванчик. Не успел я отъехать от Евы и на сотню километров, всё затянуло, заволокло чернотой за считанные минуты.

С неба хлынуло так, что не спасали ни дворники, ни свет фар. Вдавливая педаль, я до самых кладбищенских ворот видел отражённую в зеркале Еву и точку – проклятый комок, который она оставила мне на память в собственной спальне осенью. Чёрные волосы, маяком становящееся дальше и дальше…

Верхняя губа моя дёрнулась. Поверх цифр на плите красовалось изображение отца, ниже – броские буквы имени.