Я жду, что Гордей придет в себя с минуты на минуту, и мы сможем съебаться отсюда в самое ближайшее время. Я дико злюсь, на однообразное «пока не можем сказать ничего определенного».
Мир в руинах, на обломках которого танцует Заноза со своим подтверждением, что она любила Макса.
Маячит перед глазами, а у меня, блядь, не хватает сил ее оттолкнуть и послать, к херам, подальше. Как бы ни ненавидел, но ее присутствие придает мне сил.
Да что там, только из-за нее и держусь. Она такая... С твердым волевым характером.
Одним только своим видом транслирует, что все будет хорошо и словно передает часть своей уверенности мне. Врачам, со всей их медицинской мутью, я не особо доверяю, но ей отчего-то верю. Хер знает, почему.
Ведь, по хорошему, она здорово меня прокатила, и не заслуживает.
На всякий случай я все же нанял людей, немного покопать в том направлении, что она задала, хотя по мне, все, что наплела, похоже на полнейшую муть. Но... Лучше поздно, чем никогда. Парни вначале даже не знали, с чего начинать, решили.
прикалываюсь над ними. Воссоздать тот ее день по шагам? Полететь в Европу, и отыскать Макса, чтобы вытрясти из него всю информацию?
Да, блядь, найти его и выбить из него все про это, якобы, похищение. Еще каких-то девок приплела.
- Не знаю, - сорвался я на них. - Делайте, блядь, что хотите, но чтобы достоверная информация лежала у меня на столе.
Я по-прежнему думаю, что рассказ Занозы - это полнейший бред, что косвенно подтверждает тест на отцовство. И все же…
Ладно, пусть ищут зацепки, а дальше будет видно.
…
У Гордея в больнице мы проводим чуть больше полутора часов. Сидим рядом с его кроватью, пьем кофе в коридоре.
Почти не разговариваем, но я болезненно реагирую на все попытки Ви от меня отойти.
Она будто чувствует, и держится рядом все время.
Потом приезжает мать и сменяет нас. Говорит, что отец приезжал рано утром. Специально, чтобы не пересечься с ней.
С тех пор, как она вышла замуж за другого, он не выносит ее присутствия рядом с собой.
Заноза…разглядывает ее с любопытством и совершенно не тушуется перед ней.
Впрочем, обе слишком обеспокоены, чтобы обращать друг на друга много внимания.
По дороге домой она расспрашивает меня о материи.
Где живет, чем занимается.
- А не все ли тебе равно? – осаживаю ее я и она тут же замолкает.
Отворачивается, а я говорю себе, что похер, насрать. Я не обязан изливать перед ней душу. Она никогда меня даже не любила.
Закидываю ее в особняк, и сразу же еду к отцу.
