Ты теперь моя

 — Все и без того дрожат. Большой и страшный серый волк…

— Юля, в дом пошла! Сейчас!

Я на миг застываю.

— Хорошо, — спокойно обнимаю Саульского, легкомысленно игнорируя, как его взгляд обращается в злой настороженный прищур. — Накажешь кого-нибудь, год с тобой разговаривать не буду, — говорю, касаясь губами уха, чтобы слышно только ему было.

Подбирая подол платья, машу Ритке и с выдержанным достоинством вхожу в дом.

— Устроили здесь! Хор мальчиков-зайчиков, сука! Цирк Шапито!

Наблюдаю с балкона. Никто из парней не пытается возражать или как-то оправдываться.

Не в силах сдержать горячего ликования, тихо крадусь вглубь комнаты. И с некоторым замиранием в сердце жду, пока он поднимется.

Входит мой Саульский злой, как черт и… с цветами.

— Ты знал? Кто сказал? — принимаю увесистый букет, который он бесцеремонно пихает мне в руки.

А мне безразлично, с какими эмоциями! Пусть злится, сколько ему угодно. Я все равно счастлива.

— Я о тебе все знаю, Юля, — выдыхает как-то устало.

— Это приятно. Спасибо!

Скрываясь в ванной, занимаюсь цветами, в надежде, что ему хватит этого времени, чтобы остыть.

Однако он входит буквально спустя пару минут и начинает раздеваться.

— Ну, что ты злишься? Я ведь послушалась. Никуда не ходила. Ну, повеселились немножко… Подумаешь… Что такого? Никто ведь не пострадал.

— На что это похоже, Юля?

— На день рождения?

— На день рождения, — передергивает в сердцах. — Если бы не он, уже бы схватила ремня.

Скептически поджимаю губы. Оставив цветы, отхожу чуть дальше. Стоя вполоборота, наблюдаю. Когда Саульский скидывает боксеры и уже готовится шагнуть в душевую, тихо, почти нараспев, зачем-то выдаю:

— Ничего ты мне не сделаешь.

— Юля, — звучит предупреждающе.

Но я то ли совсем страх потеряла, то ли умышленно нарываюсь.

— Тебе потереть спину?

— С чего это вдруг?

— Может, услышу еще какое-нибудь банальное и скучное «поздравляю».

— Услышишь, — кивает, чтобы входила.

Я быстро раздеваюсь.

— И что это за танцы были? — спрашивает Рома, когда я намыливаю ему грудь.

— А-а-а, — протягиваю как можно беспечнее. — Макарена.

— Макарена, блядь, — все еще делает вид, что злится. Угу, а я подыгрываю, изображая покорное раскаяние. — От своих такого позорища не ожидал.

— Зря ты, — не могу сдержать смех. — Весело было.

— Весело ей…

— А что?

— Ничего.