Ты у меня одна (СИ)

Он лег на нее сверху и чуть перевалился на бок, чтобы глубже войти в нее.

Она вздрогнула всем телом, разбиваясь в сладких судорогах, разом срывая с себя остатки напряжения. Громко застонала, отчаянно хватая его плечи и царапая спину…

— Кажется, Мурка, ты на седьмом небе? — хриплым шепотом.

…Рассветное солнце пронизывало комнату, освещая скомканные простыни. Алёна открыла глаза, но не пошевелилась. Как кружится и болит голова. Все тело болит.

Они с Ванькой заснули на разных концах кровати, а проснулись рядом.

Она прижималась спиной к его груди, он обнимал ее за плечи. Привычка.

Не двигаться, почти не дышать, продлить бы момент близости.

Но вот дыхание его изменилось — Шаурин проснулся. Убрал руку и лег на спину. Алёна сделала вид, что спит. Но так пекло в глазах…

…Вот и настало время поговорить.

Но они молчали. Сидели у Алёны на кухне, чинно устроившись за столом друг напротив друга с чашками кофе. И молчали.

Кофе давно остыл, а разговор все не клеился. В этом холодном безмолвии никому не пришло в голову проронить шутку, поиронизировать или сказать что-то другое важно-неважное.

Среди тысячи слов никак не находилось правильное.

— Вань, если ты сейчас хочешь все сломать, то проваливай, а если сказать что-то другое, то говори. — Никак не могла произнести вслух «расстаться». Это слово камнем застревало в горле.

Шаурин поднял на нее тяжело темнеющий взгляд.

— Прям вот так, — с видимой уверенностью сказала она. Внутри все оборвалось. — Потому что, если ты сейчас все разрушишь, а потом одумаешься и захочешь вернуться, я тебя не приму.

Буду подыхать без тебя, а не приму. Не смогу. Я трусиха. У меня просто не хватит ни смелости, ни храбрости, ни сил вляпаться в отношения с тобой второй раз. Теперь-то я знаю, каково это… Я не смогу начать все еще раз. Так что уходи, слышишь? Уходи сейчас молча. Чтобы у тебя была возможность вернуться как ни в чем не бывало. Можно без цветов. Иди подумай, приходи, когда у тебя будет, что мне сказать. — Алёна вскочила со стула и вскинула руку, указывая в сторону двери. — Уходи! Вчера ты не хотел разговаривать, а сегодня я не хочу! Я сейчас не хочу с тобой разговаривать! — громко чеканила она. У нее начали дрожать руки. Кажется, Шаурин и не думал подниматься. Тогда она ринулась к входной двери. Открыла ее настежь и застыла, упрямо скрестив руки на груди и моля про себя: только бы Шаурин ушел молча.

Он ушел молча. Она захлопнула дверь.

— Все будет хорошо, — прошептала. Зубы стучали.