Ты у меня под кожей

— Ты чудовище… Устроил такое при брате…

— Он ничего не видел, — цедит Орлов сквозь стиснутые зубы. — Прогнись…

А меня не нужно просить. Я, может, тоже чудовище. И мне ни капельки не стыдно. Пусть даже Артем догадался о том, что происходит под одеялом. Напротив, это добавляет происходящему неимоверной пьянящей пикантности. Плавные движения бедер сменяются более интенсивными. Интенсивные — почти нестерпимыми. Диван скрипит, спинка бьется о стену, я взрываюсь, впиваясь зубами в ладонь Орлова. И чувствую, как он в тот же миг выстреливает глубоко-глубоко во мне.

— Ты совершенно аморальный, беспринципный тип.

— И тебе это нравится.

Да! Мне это нравится, только… как теперь смотреть в глаза Артему? Последний вопрос я произношу вслух.

— Как-как? Он взрослый мужик. Вряд ли ты его хоть чем-нибудь удивишь.

Ринат ухмыляется, перекатывается на бок и протягивает мне пачку салфеток. Я наспех привожу себя в порядок и на удивление снова очень быстро проваливаюсь в сон.

Следующие дни мы проводим, как настоящие туристы.

Артем много знает о здешних местах, поэтому нам даже гида не нужно. Он сам — отличный рассказчик. И человек. В особенный восторг меня приводит посещение одного из монастырей. Мы долго бродим по его территории, а потом, как-то не сговариваясь, решаем подняться в одну из церквей. В ящике на входе — платочки на любой вкус. Очевидно, для таких незадачливых туристок, как я. Выбираю небесно-голубой. Повязываю на голову. Ринат с Артемом терпеливо ждут, разглядывая красивую роспись в притворе. В храме никого. Звуки наших шагов отражаются от стен и растворяются где-то под куполами. У меня в руках всего одна свеча. Но я не знаю даже, есть ли какой-то смысл ее ставить, когда служба уже давно закончена. И вообще, можно ли… Пока Ринат с Артемом разглядывают резной иконостас, я подхожу к первому попавшемуся подсвечнику. Зажигаю свою свечу от дрожащего пламени лампады. Что обычно говорят в таких случаях?

— Я для себя ничего не прошу… Просто помоги мне сделать его счастливым. Пожалуйста… Если можно.

— Ты не хочешь уезжать, — говорит Ринат, внимательно на меня глядя.

— Здесь так хорошо. И ты только мой.

Признания, которые еще месяц назад я ни за что не смогла бы произнести вслух, не вспоров ими глотку, теперь даются мне почти без усилий. Нет, конечно, они не слетают с моих губ бездумно, как у других влюбленных женщин, и я все еще каждый раз перекатываю их на языке, перед тем как вымолвить. Но, по крайней мере, я больше не чувствую себя немой сломанной куклой.