Душит изнутри, моментально смещает центр равновесия и выбивает жгучей волной все мысли из головы.
– Да, сегодня, – глухо отзываюсь, прежде чем сесть за стол.
Зрительный контакт с ней не удается разорвать. Держит, будто цепями. И охвачены они пламенем.
– Я буду молиться, – обещает задушенно.
В другой день посмеялся бы, но сейчас… Сейчас я сам во что угодно готов верить, лишь бы проклятую опухоль получилось удалить.
– Спасибо, – сухо киваю.
Лиза почти сразу же отворачивается к плите. Я успеваю перевести дыхание.
И тут же его задержать, когда она подходит к столу, чтобы опустить передо мной тарелку.
– Блинчики, – объявляет чересчур высоким взволнованным голосом. – Сегодня с шоколадной пастой и бананами.
Паруют и наверняка офигенно пахнут. Вот только мой, сука, избирательный нюх улавливает тонкий аромат Дикаркиной кожи.
По телу сходу несется ток.
– С мясом я не успела сделать. Начинка готова, пока ты будешь завтракать, я накручу, и ты сможешь взять с собой в офис, – тарабанит она, заставляя меня охренеть от своей чрезмерной услужливости.
Вскидываю взгляд, вероятно, слишком резко. Она вздрагивает и, вытаращив глаза, замирает.
– Послушай, – говорю как можно, мягче. – Не надо ничего делать, ладно? – выдерживая паузу, пытаюсь понять, как реагирует.
Кажется расстроенной.
– Лиза… – выдыхаю для самого себя неожиданно.
И замираю.
Глаза Дикарки резко приобретают влажный блеск. Не знаю, что именно вызывает у нее слезы. Но, блядь, самого резко и крепко скручивает.
Ловлю за руку. Одновременно переключаем внимание на наши кисти.
Изучаем, как нечто неизведанное.
На контрасте с моими, пальцы Лизы выглядят еще тоньше и бледнее. От этой хрупкости внутри меня такая нежность поднимается, захлебываюсь ею.
– Достаточно, – хриплю я, не отрывая взгляда от подрагивающей в моей ладони руки. Держу ее с потрясающей меня самого осторожностью. – Прекрати так суетиться. Ты не обязана мне угождать, ладно? Ты же не прислуга. Ты… – выдыхаю и торможу, чтобы сглотнуть подступивший к горлу ком.
Когда удается это сделать, поднимаю взгляд и смотрю Дикарке в глаза. – Ты и так много делаешь.
Видимо, я все-таки сволочь – именно ей спасибо сказать не способен. Да что там спасибо? С ней много слов теряют озвучку.
Блядь, я не бессердечный. Ни хрена. Как бы ни хотел таким быть, не стал. Просто заклинило, так сильно заржавело, что никак не раскачать. Вот и бомбит исключительно меня самого. Изнутри, не выбиваясь наружу. Впивается металлическими осколками и рвет.
