Ты за моей спиной (СИ)

Надо же, пугает меня? Пф!

Пока мы цепляем друг друга взглядами, в комнате появляется еще один человек. И это не Слава.

Невысокая, полноватая женщина лет шестидесяти тихонько стоит в дверях. Почему-то мне становится не по себе. Нет, женщина не таит во взгляде упрека или злобы. Просто я дико смущаюсь.

– Моя матушка – Клавдия Романовна, – говорит Белый, не выпускает моей ладони из своей, наоборот, крепче сжимает, поворачивает так, чтобы притянуть к своей груди.

Тыльной стороной я чувствую, как сильно стучит сердце Белого.

– Моя Надия, – продолжает знакомство Федор.

Мои щеки вспыхивают от смущения. От этого простого и четкого «моя» становится невыразимо тепло внутри. И никакой холод мне не страшен.

– Какое имя красивое! – улыбается женщина и вскидывает руки, – Божечки! Я же пироги принесла! И бульон! И молока свежего. И еще всего вкусного, домашнего. Свое же, без всяких химикатов!

– Погоди с пирогами, мам, – скупо улыбается Федя, не сводя с меня взора темных глаз.

– Бульон можно.

Клавдия Романовна торопливо исчезает из комнаты.

А я все еще смущена. На самом деле, мне действительно стыдно. Знакомство с мамой любимого мужчины проходит при таких обстоятельствах, когда я в постели. И сил нет, чтобы подняться на ноги и привести себя в порядок.

Федор замечает мое смущение. Протягивает руку к моей щеке. Водит по ней легко, костяшками пальцев.

Какое же это удивительное ощущение. Тоже хочу прикоснуться к колючей щеке моего Белого.

Но руки заняты. В одной все еще торчит игла. Вторая отвоевана Федей.

Смотрю в его глаза. Кажется, меня вот-вот унесет в заоблачные дали. Потому что взгляд у Феди – сжигает меня, выбивает почву из-под ног, подбрасывает в облака.

Сколько мы так сидим? Не знаю. Из соседних комнат доносятся звуки, голоса. Но все это проходит мимо моего сознания.

Жадно смотрю на Белого, рассматриваю, изучаю, сравниваю с тем образом Федора Львовича, который все еще живет в памяти.

Он прежний, но в то же время – другой.

– Я так скучала! – выдаю я против воли."

"Мой голос дрожит.

Сама не понимаю почему. Должно быть, это нервы. Тоска, с которой я не расстаюсь шесть долгих месяцев, дает о себе знать. Вырывается наружу. Обжигает меня изнутри.

– Все-все, – шепчет хрипло Федя, – нельзя плакать, родная...

Я шмыгаю носом. Слезы все равно текут по щекам. Федя стирает их ладонью.

Безумие какое-то. Чувствую себя тряпкой и размазней. Хорошо, что в комнате никого кроме нас нет.

Но всего секунду. В спальню возвращается врач. Проверяет катетер, систему.