Тысяча жизней подряд

Он должен немедленно увезти тебя отсюда. Здесь уже небезопасно.

– Саша, – раздался голос Седрика, – пора. – Он подошел ко мне и взял меня за руку. Больше всего мне хотелось вырвать у него руку, но тогда, вероятно, я и впрямь могла оказаться где-то еще.

В воздухе все замелькало. В голове все перевернулось с ног на голову, и тошнота вновь подкатилась к горлу. Седрик попытался притянуть меня к себе, но, хотя с каждой секундой мне становилось все хуже, я нашла в себе силы сопротивляться его хватке, и в конце концов он прекратил свои попытки.

Я зажмурилась что было сил, сжала губы и молилась, чтобы это прошло как можно скорее. Но даже в этот момент угрызения совести от того, что я оставила Арвин одну, нещадно терзали меня.

Голова дико кружилась. Меня так тошнило, что я начала думать, что не продержусь больше и минуты, когда мы с Седриком наконец оказались на Виктория-стрит. Едва мои ноги ощутили твердую почву, я отпустила его руку и прислонилась к стене дома. Задыхаясь, я набрала в легкие побольше воздуха и положила руку поверх взбунтовавшегося желудка.

Окончательно и бесповоротно – это было мое последнее путешествие во времени! Седрик успокаивающе гладил меня по спине, а я чувствовала себя слишком слабой, чтобы помешать ему. Меня терзали самые противоречивые чувства. Грусть, отчаяние и разочарование.

– Охотники ушли? – спросила я, когда тон моего голоса наконец выровнялся.

– Думаю, да, – нерешительно ответил он. – Во всяком случае, я ничего не чувствую.

– Хорошо. – Я повернулась к Седрику и протянула ему руку.

 – Тогда мы с тобой тоже можем распрощаться прямо сейчас.

Он кивнул, но не сказал ни слова, а только посмотрел на меня. Его руки опирались о стену дома по обе стороны от меня, и хотя расстояние, разделявшее нас с Седриком, было ничтожно мало, наши тела нигде не соприкасались.

– Я хотел поцеловать тебя, – невозмутимо заявил он. – Я хотел этого больше всего на свете. Я сделал это не только для того, чтобы направить твою магию. Я хотел этого, когда я вытащил тебя из воды, и в тот вечер в твоей комнате, и в театре, и тогда – в гостиной.

На самом деле, я постоянно хочу этого.

В его словах сквозило отчаяние. Не шевелясь, я уставилась на него. Глаза Седрика сверкали в свете уличного фонаря; его челюсти были крепко сжаты, как будто ему нужно было овладеть собой, чтобы не сказать больше, и на меня он больше не смотрел.

Буквально только что я была так зла и печальна одновременно, а теперь даже не знала, что чувствовать.