Убей свою любовь

мать-перемать!!! Только этого еще мне не хватало! Жопошник! Мой сын, кровь моя!!! Да не хватай ты меня за руки, ублюдок!

Я рванула, сколько было скорости, в кабинет – именно оттуда несся родительский рык – и застала там картину в стиле «Иван Грозный...» – ну, дальше по тексту. Семен валялся на ковре, а отец, весь красный от гнева и оскорбленного достоинства, месил его ногами.

– Папа!!! Папа, ты что?! – Я кинулась к отцу и повисла на руке, но он, не соображая, что делает, оттолкнул меня:

– Прочь! И ты... ты туда же?!

– Куда же?! – заорала я еще громче, понимая, что сейчас надо сделать что-то из ряда вон, чтобы отвлечь папу от Семена.

У того из разбитых носа и губ текла кровь, лоб, рассеченный, видимо, валявшимся неподалеку письменным прибором, тоже кровоточил, а глаза были совершенно безумными и полными ужаса. Это последнее как раз меня не удивляло – в таком раздрае я лично видела папеньку впервые.

– Ты... Сашка!!! Ты знала?! – задыхаясь, проорал отец, однако пинать Семена перестал, и тот, повизгивая, трусливо уполз под стол и скулил там, совсем как побитая хозяином собака.

– Знала – что? Ты можешь нормально сказать, я не глухая! – Я снова подошла к папе и осторожно поймала его руку, привычно попав пальцами на запястье и начав считать пульс.

– Ты знала, что этот... спит с мужиками? – еле вывернул последнюю часть фразы родитель, тяжело дыша.

– Нет, – ровным тоном ответила я и почти физически ощутила, что брат сейчас меня сдаст. Но, к моему великому удивлению, из-под стола не раздалось ни единого лишнего звука, кроме скулежа.

Господи, как же мерзко выглядит рыдающий бугай, лежащий под столом...

– Нет?! То есть – ты столько лет с ним как с подружкой, а он тебе ни разу не протрепался? – не поверил папа, и я снова тем же ровным тоном повторила:

– Я ведь уже сказала – нет. Почему ты думаешь, что мне больше не о чем поговорить с братом, кроме как о том, с кем он спит?

Папа подозрительно смотрел мне в лицо, но я давно уже научилась врать, не краснея и не опуская глаза. Тяжело дыша, родитель опустился на кожаный диван и вытер пот со лба подолом выбившейся из-под брючного ремня рубахи.

Я по-прежнему стояла между ним и столом, словно мое присутствие на пути могло стать для отца серьезной помехой, захоти он ринуться и вынуть из убежища непутевого сына. Единственное, в чем я была убеждена на все сто, так это в том, что поднять руку на меня папа никогда не сможет. За всю жизнь он не сделал этого ни разу, как бы сильно я ни проштрафилась.