Убийство городов

 – Кольчугин испытал головокружение, какое бывает, когда смотришь в перевернутый бинокль. Предметы бесконечно удаляются, словно их уносит вдаль. Этой далью было его детство. Дед Михаил в пыжиковой шапке, в худом пальто шел в московской метели. – Потом он попал в лагеря и работал на севере, на лесоповале. Как-то сказал мне: «Жалею, что не пошел добровольцем в Белую армию».

Кольчугин умолк. Дети и внуки молчали, задумавшись. Кольчугин подумал, что его память удерживает множество образов, доставшихся по наследству из времен, ему не принадлежавших.

Сейчас он зачерпнул из прошлого ковшик воспоминаний, перенес сюда, оросив этими воспоминаниями собравшихся в семейном застолье. Быть может, когда-нибудь, когда его уже не станет, внуки поведают своим детям это семейное предание.

– Катя, принеси из дома гитару, – попросила дочь. Та ушла в дом и вернулась с гитарой, смуглой, медовой, инкрустированной перламутром. Гитара тихо забренчала в руках у дочери. Жена играла на этой гитаре, и даже когда болела, тихо пела свои чудесные песни, пленявшие его в первые месяцы их любви.

 – «Мой друг рисует горы, далекие, как сон, зеленые озера да черточки лесов». – Дочь перебирала струны, прислушиваясь к рокочущим звукам. Она выбрала эту давнюю песню, романтическую усладу туристов, которая звучала в доме в ее детстве. Кольчугин испугался забытых слов, которые пела ему жена в самые первые их, чудесные дни. Они сидели вдвоем в комнате, чьи окна выходили к железной дороге, и в сумерках бежали огоньки электричек, мерцающие бусинки. Она пела, поднимая на него глаза, и он восхищался золотыми переливами ее любящих карих глаз.

Дочь тряхнула головой, ударив по струнам, с той же озорной веселостью, как делала это жена. Была на нее похожа воздетыми бровями, карими глазами, малиновым ртом и тем же изгибом кисти, которой накрывала струны.

– «Бирюзовые да златы колечки, эх да расплескались да по лугу. Ты ушла, и твои плечики скрылися в ночную мглу». – Дочь смотрела на него, желая, чтобы он вспомнил эту цыганскую песню.

Ах, как пела жена, с какой огненной страстью, с пьянящей женственностью. И гости, наполнявшие их дом, начинали прищелкивать пальцами, дрожать плечами, словно готовы были пуститься в лихой пляс. Он восхищался, гордился, любовался ее красотой.

– «Когда еще не пил я слез из чаши бытия, зачем тогда в венке из роз к теням не отбыл я?» – Этот романс на стихи Дельвига жена пела в сумерках осеннего дома, когда уже начиналась ее болезнь.