— Большое дело, — пробурчал Трой.
— Уже назначен представитель для связи с прессой? — прокричал репортер, оттесняя девушку.
— Пока нет. Дайте нам хоть дух перевести, — ответил Барнеби, пытаясь следовать своей дорогой.
— Но инспектор…
Уходя, Барнеби слышал, как один из деревенских (тот, кто отпустил замечание про библиотеку) поймал свой момент славы.
— О, это было ужасно! Ужасно! — кричал он в микрофон. — Это сделал ее сын… он вышел весь в крови. Они увезли его на «скорой». Они утверждают, он спятил. Понимаете, он голубой… с ними такое бывает…
— Но кого убили?
— Ну… его мать, так ведь? — Он гордо огляделся по сторонам.
— Меня снимают?
Барнеби убрал папки в багажник машины и надежно запер его.
— Быстро они начали тут шнырять, — заметил Трой.
— В местных газетах всегда есть деревенский корреспондент. Занимаются репортажами из Женского института и с цветочных шоу. Видимо, кто-то поддерживал с ними связь. — Барнеби быстро зашагал вдоль Черч-лейн, Трой поспешил за ним.
Когда они дошли до деревянного Знака, отмечающего поворот на Гесслер-тай, Трой поинтересовался:
— Вы что, собираетесь прямо сейчас заняться подозреваемыми, сэр?
Барнеби ничего не ответил.
Он тяжело дышал, лицо его покраснело, губы были плотно сжаты. Для него убийство миссис Рейнберд вдохнуло в дело, еще вчера бывшее таким сухим и безжизненным, новую пульсирующую жизнь со свежими озарениями и возможностями. И хотя убийца так и оставался пока без лица, но его запах стал сильнее. Барнеби ощущал где-то не так уж и далеко впереди свою добычу, которая уже не бежала быстро и радостно, громко смеясь над незадачливыми преследователями, а нервно озиралась и петляла из стороны в сторону, сознавая, что дистанция между ними упорно сокращается.
Много лет назад, постепенно осознавая то приятное возбуждение, которое овладевало им в подобные моменты, Барнеби испытал депрессию и печаль. Он ощутил, что его роль как охотника за людьми сродни чему-то животному. Некоторое время он пытался работать не столь увлеченно.
Делал вид, что этой волны восторга, накатывавшей по мере того, как сеть затягивалась, на самом деле не существует. А если и существует, то здесь нечего стыдиться. Когда у него ничего с этим не получилось, наступил этап, продолжительностью в несколько лет, когда он изображал жесткого человека, который игнорирует или подавляет на корню те более ранние ощущения. Те, кого он преследовал, являлись мерзавцами. У всех них на уме было только одно.
