Дай им минимальную поблажку, и они перегрызут тебе горло. Здесь не может быть места для жалости и прочих человеческих чувств.
Дела как будто пошли на лад. У него все получалось. Троих, пойманных им в этот период, повесили. Барнеби заслужил большое уважение, в том числе и от тех людей, которых сам презирал. Но постепенно этот панцирь ненависти к преступникам превратился в ненависть к самому себе, и в конце концов он понял, что готов скорее умереть, чем превратиться в того, в кого превращался неотвратимо.
Он пошел к Джорджу Балларду и весьма расплывчато объяснил ему что-то о стрессе и головных болях, в результате чего без лишних вопросов получил месячный отпуск.
Он провел его, занимаясь садом, рисуя и общаясь с Джойс. К концу месяца Барнеби понимал, что не хочет заниматься ничем другим, кроме своей работы, и что пугающий панцирь сломан окончательно и бесповоротно. Поэтому он вернулся и продолжил выполнять свои обязанности: вначале неуверенно (хотя неизменно компетентно), осознавая, что отсутствие мгновенных и резких мнений по любому злободневному вопросу делает его в глазах тех коллег, что в избытке ими обладали, скучной личностью.
Стал он в то время и менее жестким, в отличие от прошлой строгости, и теперь мог при необходимости закрыть глаза на нарушение распорядка. Некоторые приняли это за слабость. Но это заблуждение Барнеби со временем рассеял. И вот сейчас он шел по пыльной деревенской улочке, пройдя, в каком-то смысле, полный круг. Он являлся полицейским, который не гордился своей работой, но и не стыдился ее; он завершал свою карьеру и завершал преследование убийцы, испытывая от этого возбуждение и понимая, что это просто жизненный факт.
Это часть его самого. Трой дотронулся до его руки.
Они уже прошли половину дорожки, ведущей к коттеджу «Холли». Барнеби остановился и прислушался. Кто-то вопил, сердитые слова практически невозможно было разобрать."
"Они медленно двинулись дальше, скрываясь за высокой изгородью, добравшись до того места, где дорожка выводила к парковке.
Оставаясь под прикрытием деревьев, они подобрались ближе к дому. Окно на первом этаже было широко распахнуто. Теперь они ясно разбирали слова.
— Но ты должен прийти, Майкл… ты должен…
— Я ничего не должен! Не надо рассчитывать, что я явлюсь с гвоздичкой в зубах и парой свечек, чтобы смотреть, как ты продаешься самому богатому покупателю.
— Все совсем не так. Ты несправедлив. Он небезразличен мне, я хочу о нем заботиться… На самом деле.
