Он лишь провел рукой по усам и снисходительно улыбнулся.
– Я заботился и о тебе, Абели Мадлен. Подумай сама – вода в бочке из целебного источника – та, с помощью которой Этьен помог тебе встать на ноги за какую-то пару минут. Поэтому исцеление и восстановление займет у тебя от силы… четверть часа. А потом ты станешь придворной дамой. Вот ордонанс, подписанный королем, – легким движением руки мсьё Годфруа извлек из кармана свиток и протянул мне, – в котором Его Величество дарует тебе пожизненный пансион и должность хранительницы королевского здоровья.
Разве это не блистательное будущее для девушки без приданого и состоятельных родственников, не способной из-за своей особенности выйти замуж даже за лавочника? Ты не будешь ни в чем нуждаться: ни в платьях, ни в пище, ни в украшениях. Ты займешь почетное место при дворе.
– При дворе короля развратника, – прошипела в ответ я.
– Тебя это не будет касаться, – продолжал увещевать меня лекарь. – Другие короли не лучше. Чего стоит напыщенный, как петух, Людовик XIV? Или болезненный, капризный урод на испанском престоле – Карл Зачарованный? А жесткий Стюарт – Яков Второй, правящий Англией и Шотландией? Тебе рассказать, какую кровавую баню он устроил для недовольных?
– Не надо.
– Виктор Амадей ничуть не хуже и не лучше всех этих монархов. Пожалуй, даже лучше тем, что любит вдоволь повеселиться, а не только четвертовать и рубить головы.
– Я бы п-п-редпочла, – начала я заикаться, – жить в глубинке и не с-связываться с королями. И я х-хотела бы сама выбирать свою жизнь.
– Поздно, Абели Мадлен. Фатум, или судьба, распорядились так, что с подобным даром тебе придется вращаться среди сильных мира сего и пользоваться королевскими благами и щедротами. Не стоит растрачивать божественное на нищих. Они не отплатят тебе ничем, кроме благодарности, а на «спасибо» платьев не купишь и в рот его не положишь. Выбора у тебя нет. За тебя его сделал король. Ты должна этим гордиться.
Говорил лекарь убедительно, и его тень, казалось, росла и наполнялась чем-то материальным с каждым словом, начинала давить мне на голову и плечи.
Хотелось ссутулиться или вовсе склонить лицо к коленям. Мне стало трудно дышать.
Но я не верила ему. Не верила посулам и выдуманному им Фатуму. Правда в словах лекаря была, но она вся была окрашена ложью, прикрыта, замазана так, что не чувствовалась. И оттого хотелось ругаться и неистовствовать, ненавидеть лекаря всеми фибрами души, потому что это было правильно.
