– Гм… соболезную…
Я не собиралась рассказывать графине то, что мой нареченный схвачен полицией и что я провела утро у Консьержери. А ночь с ним. Возможно, последнюю ночь. Внутри меня снова все зашлось, но выплеснуться наружу отчаянию я не позволила. А слезы… они были уместны. Я вытерла платком уголки глаз и добавила:
– Тот молодой человек, которого вы изволили назвать разбойником, – мой дальний родственник, случайно оказавшийся в Париже. Он пришел, чтобы позвать меня к смертному одру прабабушки. В таких исключительных случаях редко кто стал бы церемониться с упрямым слугой, не так ли?
– Возможно.
Но мой приказ…
– Значит, мадам, в разбитом лице Лабутена виноват ваш приказ. Но я смогла все-таки попрощаться с прабабушкой и услышать ее последнее слово. Утром мне не было больше смысла оставаться в «Золотом льве», поэтому я вернулась. А рубин, если вы изволите о нем беспокоиться, исчезнет навечно с прахом моей прабабушки.
Мне не нужно было изображать горе, оно и так накрыло меня с головой.
Не нужно было специально выглядеть оскорбленной и гордой – я истинно чувствовала себя так. И, наверное, поэтому графиня поверила всей этой недоправде. Люди всегда верят обману, если он окутан покрывалом правды. Совесть не мучила меня – мадам не заслуживала большего. Этикет требует фальши? Так распробуйте ее до конца, любезная графиня.
– А ты изменилась, Абели Мадлен, – заметила она, – или изначально была не так проста, как казалась.
– Как вам угодно считать, мадам. Возможно, я слишком стремилась вам понравиться.
И тщетно. Что касается камня, я подобрала его с пола в вашей комнате. Я зашла вечером, чтобы предупредить, но вы спали слишком крепко. Похоже, вам нездоровилось…
Графиня тотчас поняла, что я видела ее неглиже, постыдно спящую на коврике, словно ручная крыса. Она покраснела, бросив взгляд на слуг и дворецкого.
– Не будем об этом, – графиня переложила письмо в другую руку. – Так ты настаиваешь, что воровства не было?
– Никогда не брала и не возьму чужого, – я смотрела мадам прямо в глаза.
– Могу поклясться на Библии. Или, если хотите, своей жизнью.
– Что ж, милочка, – графиня явно боролась в душе с жаждущим крови домашним деспотом. Лицемерие, видимо, победило, ибо она сказала елейно: – Ты поступаешь смело, не боясь говорить правду. И я рада узреть в твоем поведении достоинство, присущее благородной крови нашего рода. – Она снова переложила письмо в другую руку и покосилась на выведенные пером строки.
