Я все еще была настолько невежественна, что это меня удивило.
– Наш Ниггер вернулся!
Не знаю, что Шон увидел на моем лице – шок, гнев или пустоту. Но что бы там ни было, ему это понравилось. Он нащупал больное место, почувствовал мою уязвимость. Поздно было изображать безразличие.
– Не называй меня так, – сказала я. – Ты не знаешь, что это значит.
– Конечно, знаю, – отмахнулся он. – У тебя вся рожа черная, как у ниггера!
И весь этот день – и все лето – я была Ниггером. Тысячу раз прежде я не обращала на это внимания.
Мне даже было смешно. Я считала Шона таким умным. Теперь же мне хотелось ударить его. Или усадить за книгу по истории. Но только не за ту, что отец хранил в гостиной под конституцией в рамке.
Я не могла передать словами, что чувствовала, когда слышала это слово. Шон хотел унизить меня, вернуть в прошлое, к моему прежнему представлению о себе. Но это слово не возвращало меня в прошлое – наоборот. Каждый раз, когда он говорил: «Эй, Ниггер, подними балку!» или «Подай мне уровень, Ниггер!», я возвращалась в университетскую аудиторию, где передо мной разворачивалась человеческая история, и я искала свое место в ней.
Истории Эммета Тилла, Розы Паркс и Мартина Лютера Кинга всплывали в моей памяти каждый раз, когда Шон кричал: «Ниггер, переходи на следующий ряд!» Видела их лица на каждой балке, которую тем летом варил Шон. К концу лета я наконец поняла то, что должна была понять сразу же: человек может организовать великий марш за равенство, человек, лишенный свободы, должен за нее бороться.
Я не думала, что брат лишает меня свободы. Нет, никогда так не думала. Тем не менее что-то во мне сдвинулось. Я вступила на путь осознания, поняла нечто глубинное в брате, отце, себе самой. Наконец увидела, что сделала с нами традиция, дарованная другими, традиция, сути которой мы либо сознательно, либо случайно не понимали. Я начала сознавать, что мы отдали свои голоса идеологии, единственная цель которой – обезличивать и калечить других.
Придерживаться такой идеологии было проще, потому что сохранение власти всегда кажется путем вперед."
"Я не могла этого высказать, обливаясь потом возле нашего погрузчика. У меня не было слов, которые есть сейчас. Но я поняла одно: тысячу раз меня называли ниггером, и я смеялась; теперь же я не могла смеяться. Не изменилось ни само слово, ни то, как произносил его Шон. Изменился мой ум. Для моих ушей это больше не было шуткой.
