Я слышала сигнал, зов времени и отвечала на него с твердой убежденностью: никогда больше не стану я рядовым солдатом в конфликте, которого не понимаю.
21. Шлемник
Отец заплатил мне за день до возвращения в колледж. Дать мне обещанное он не смог, но денег хватило, чтобы оплатить половину обучения. Последний день в Айдахо я провела с Чарльзом. Это было воскресенье, но в церковь я не пошла. У меня два дня болели уши, и ночью тупая, ноющая боль стала резкой и режущей. Поднялась температура. Мне было тяжело находиться на свету.
И тут позвонил Чарльз. Не хочу ли я приехать к нему? Сказала, что плохо вижу и не могу вести машину. Он заехал за мной через пятнадцать минут.
Я завязала уши и скорчилась на пассажирском сиденье, а потом сняла куртку и накинула на голову, чтобы свет не слепил глаза. Чарльз спросил, какие лекарства я принимаю.
– Лобелию, – ответила я. – И шлемник.
– Похоже, они тебе не помогают.
– Помогут. Через несколько дней.
Чарльз удивленно поднял брови, но ничего не сказал.
Дом Чарльза был аккуратным и просторным, с большими чистыми окнами и блестящими полами. Он напоминал мне дом Ба-из-города. Я села на стул и прижалась лбом к холодной стойке. Потом услышала скрип открываемой дверцы шкафа и щелчок пластиковой крышки. Когда я открыла глаза, передо мной на стойке лежали две красные таблетки.
– Это все принимают от боли, – сказал Чарльз.
– Но не мы.
– Кто это, мы? Завтра ты уезжаешь. Ты больше не одна из них.
Я закрыла глаза, надеясь, что он отстанет.
– Как думаешь, что случится, если ты примешь таблетки?
Я не ответила. Я не знала, что может случиться. Мама не уставала повторять, что лекарства – это особый вид яда, который навсегда остается в твоем теле и медленно разъедает его изнутри. Она говорила мне, что если я приму таблетку, то даже через десять лет мои дети родятся уродами.
– Все принимают лекарства от боли, – сказал Чарльз. – Это нормально.
На слове «нормально» я застонала от боли. Чарльз налил в стакан воды и поставил передо мной, а потом осторожно подтолкнул таблетки, чтобы они коснулись моей руки.
Я взяла одну. Никогда прежде я не видела таблеток так близко. Они оказались меньше, чем я ожидала.
Я проглотила одну, потом вторую.
Сколько я себя помнила, когда у меня что-то болело – ссадины или зубы, – мама давала мне микстуру из лобелии и шлемника. Боль никогда не ослабевала – ни на йоту. И я привыкла уважать боль, даже почитать ее, как нечто необходимое и неприкасаемое.
