Я знала, что мое стремление противоестественно. Это знание, как и почти все в процессе самопознания, пришло ко мне с голосами людей, которых я знала и любила. Все эти годы голоса жили во мне, нашептывали, удивлялись, беспокоились. Они твердили, что я не права. Что мои мечты – это извращение. У этих голосов был разный тембр, разный тон. Иногда это был голос моего отца, а чаще мой собственный.
Я взяла книги в свою комнату и читала всю ночь. Мне понравилась страсть Мэри Уолстонкрафт, но все изменилось, когда я прочла строчку Джона Стюарта Милля: «Это предмет, о котором ничего не может быть известно определенно».
Милль рассуждал о природе женщин. Он писал, что на протяжении веков женщин уговаривали, склоняли, принуждали и подталкивали к ряду искажений и теперь совершенно невозможно определить их природные склонности и устремления.
Кровь бросилась мне в лицо. Я ощутила колоссальный выброс адреналина, почувствовала, что границы моего мира расширяются. О природе женщин ничего не может быть известно определенно.
Никогда еще я не находила такого утешения в черной пустоте, в отсутствии знаний. Мне словно сказали: кем бы ты ни была, ты – женщина.
В декабре, сдав последнее сочинение, я доехала до Лондона и села на самолет. Мама, Одри и Эмили встречали меня в аэропорту Солт-Лейк-Сити. Мы вместе покатили по трассе домой. Гору увидела около полуночи. Я сразу узнала ее величественные очертания на фоне темного неба.
Войдя на кухню, я увидела зияющую дыру в стене: отец затеял новую пристройку. Мама прошла со мной через эту дыру и включила свет.
– Удивительно, правда? – сказала она.
Да, это действительно было «удивительно».
Это была большая, просторная комната размером с часовню, со сводчатым потолком высотой шестнадцать футов. Размеры комнаты были настолько огромными, что я не сразу рассмотрела отделку. Стены были обшиты гипсокартоном, который резко контрастировал с деревянными панелями сводчатого потолка. Малиновые замшевые диваны стояли рядом с поблекшим и грязным диванчиком, который отец притащил со свалки много лет назад.
Под ногами были толстые ковры с причудливым рисунком, постеленные на голый цемент. В зале стояло несколько пианино – играть, по-видимому, можно было только на одном – и огромный телевизор размером с обеденный стол. Комната идеально подходила моему отцу – она была огромной и поразительно несообразной.
Отец всегда говорил, что хочет построить комнату размером с круизный лайнер, но я никогда не думала, что у него хватит денег.
