— Мы добрые, но, если что, сожжем его ко всем демонам, — добавила от себя Магдалена. — И совесть меня лично мучить не будет.
— Разболтались вы совсем, — внезапно сказал Ворон. — Занимаетесь всякой ерундой.
Мы все дружно притихли. Тон наставника был не просто настораживающий, он был пугающий.
— Горя вы не нюхали, — продолжал Ворон. — Много я вам воли дал.
Он замолчал, мы тоже боялись подать голос.
— С завтрашнего дня плотно начинаем заниматься только боевой магией и лекарскими науками, надо вас загружать так, чтобы времени на блажь всякую не оставалось.
Смена дисциплин — через день. В понедельник вы друг друга калечите, во вторник приводите друг друга в порядок, — наконец продолжил наставник. — Занятия — с утра до вечера. Сначала немного теории, а потом практика. Причем закат солнца не повод для остановки учебного процесса, ночной порой вы должны работать так же эффективно, как и при солнечном свете. А может, даже и лучше, ночь — наше время, время магов.
Вот теперь я уверен в том, что нас ждет война.
Вопрос — как скоро он нам об этом скажет и все ли присутствующие отправятся с ним в сторону Западного океана.
А может, не все, а только лучшие поедут? Я-то к ним точно не отношусь…
Время шло, а Ворон ничего нам про отъезд из замка не говорил, Гарольд с Карлом даже несколько раз прошлись на мой счет, выдавая шуточки вроде: «Фон Рут у нас глазастый, может увидеть даже то, чего нет».
Ради правды, в основном проявлял остроумие Карл, Монброну было особо не до веселья — Ворон наотрез отказался разговаривать с ним по поводу возможности покинуть замок на время.
Либо насовсем уходи, либо больше не морочь наставнику голову. Когда же Гарольд начал настырничать и приводить какие-то доводы, то наставник, который в этот момент размышлял о чем-то своем, запустил в него первым, что под руку подвернулось, а именно — подсвечником. Попасть не попал, но Гарольд после этого окончательно обозлился на белый свет. И домой не пустили, и по самолюбию чуть не вдарили. Причем мне лично было непонятно, что его опечалило больше — запрет на отъезд или невозможность хоть как-то поквитаться за брошенный в него подсвечник.
Правда, сама мысль о том, чтобы сцепиться с наставником, вызвала резкое неприятие практически у всех нас. У кого-то (например, у меня) сработал инстинкт самосохранения, у кого-то — вбитые с детства догмы — учитель не оскорбляет и не унижает, он наставляет тебя на путь истинный, а потому неприкасаем. Так что не до оттачивания остроумия было Монброну.
