Остается этаж выше, потому что я очень сомневаюсь, что те нежилые офисы на первом вообще могли бы иметь таких выблядков в нетрезвом виде. Но это позже, моя малышка видеть и слышать ничего не должна. В идеале, чтобы и дома не была. Поговорим как надо.
И вторая проблема. Та сучка из универа. Надо бы ее хлопнуть чем-то тяжелым, но я девочек не бью, даже самых хитро…тех самых короче. На эту дуру у меня может быть много чего, только надо подключить опять друга отца, уверен, на нее найдется материала на несколько дел.
Может и за профнепригодность турнут, если зубы покажет. Прикидываю в голове варианты и решаю начать все-таки с самого приятного и самого главного, так что быстро сворачиваю к ба.
Она, что ожидаемо, думала, что я забыл и, конечно, не собрала вещей и вообще стоит, смотрит на меня умоляюще.
—Не собралась, — одна фраза вместо приветствия, и настроение на ноль.
Я недовольно бурчу, усаживаясь на кухонный табурет. Пытаюсь взять себя в руки. И найти долбанную тучу аргументов, чтобы она поехала.
—Ба, ну ты сейчас серьезно? Я говорил, предупреждал, дважды напоминал, и что?
Бабушка складывает руки на груди и упирается в кухонный стол боком. Совсем как в детстве, когда я не хотел есть овсянку по утрам.
—Я не хочу никуда ехать, пока у вас с отцом такие отношения.
—Какие такие?
—Никакие.
Начинается. Старая сказка о белом бычке.
—Они такими и останутся вне зависимости от того, уедешь ты или нет, — сжимая кулаки, грозно отвечаю, мысленно надеясь на то, что она не продолжит логический ряд домыслов на эту тему.
—Так сложно с ним поговорить? Ты понимаешь, что она бы этого хотела.
Она. Она. Она. Она бы его простила после всего, она бы за ним и в огонь, и в воду, но вот же ж незадача. Я не она. И индульгенций не раздаю. Даже биологическому отцу. Гнев срывает мне крышу окончательно. Я не контролирую свои эмоции сейчас, о чем позже, несомненно, пожалею. Но это будет потом. Гнев сжимается мне глотку, прекращая поступление кислорода. Держусь из последних сил, а затем взрываюсь, именно на моменте, когда вспоминанию все, что она ему простила.
—Не смей мне говорить, чего бы она хотела, бабушка!
В квартире воцаряется тишина. Только тихий цокающий звук часов прерывает этот ужас, застывший между нами. Широко распахнутые глаза и красный румянец на щеках ба свидетельствует о высшей степени негодования. Она тоже умеет взрываться, оглушительно громко.
—Нет.
Точка. И это нет никак не переиначить.
