Училка и миллионер

— Нам надо поговорить, — стараюсь говорить твёрдо и поднимаю на него глаза, но натыкаюсь на горящий пламенем взгляд.

Понимаю, что сейчас перед Димой была маска. На самом деле, Костя под властью эмоций. Пугающих меня до чёртиков эмоций.

— И часто он так к тебе наведывается чайку попить? — кивает на две кружки, подходя так близко, что мне становится некомфортно. Это не та желанная близость, которой мне так хотелось. Это давление.

— Иногда.

Почему некоторые люди думают, что им можно вот так вот нарушать чужое личное пространство? Я хочу отойти, но Макарский мне не даёт.

Заключает в тиски мои запястья, вынуждая посмотреть снова на него.

— Мне башню рвёт от ревности, Катя, — выталкивает через зубы. — Я думал прямо здесь его за плинтус закатаю, понимаешь? Этот задрот меня бесит, а тем более, когда находится в радиусе трёх метров возле тебя. Что мне делать, Катя?

Наклоняется и перехватывает за талию, прижимая к себе.

— Как унять это в груди и в черепной коробке? — касается носом кожи на шее и тянет запах.

— Горит огнём, понимаешь? Выжигает. Будто мне не под тридцатку, а восемнадцать только-только стукнуло.

Меня тоже начинает вести. Дыхание становится глубже, голова плывёт, тело плавится в крепких объятиях.

— Ты моя, Китти Кэт. Только моя. Не хочу даже в поле зрения вокруг рядом с тобой никого видеть, — шепчет так жарко, что вот-вот я сгорю. — Сам тебя постоянно хочу. Везде, понимаешь?

Макарский толкает меня к учительскому столу, приподнимает и усаживает на него.

Его ладони по-хозяйски скользят под юбку, сбивая её на талии. Моя голова настолько затуманена, что я едва ли не позволяю ему стащить с меня трусики.

— Нет, Костя, стой, — торможу, выставив ладонь и упёршись ему в грудь. — Тормози. Мы в школе. И я сказала, что хочу поговорить.

— Потом поговорим, — отмахивается и снова нападает на мой рот, сжимая ладонями грудь едва ли не до боли. — Я хочу сейчас.

— Костя, хватит, — начинаю вырываться. — Здесь не место.

— Да плевать.

Сердце заходится шоком и страхом, когда Макарский двигает пачку тетрадей на столе и наваливается, зажав мои руки за моей же спиной.

— Какая разница где? На этаже уже никого нет, — дёргает с плеча блузку.

— Есть разница! — злость и обида подкатывают к горлу слезами и сорвавшимся голосом. — Мне есть!

И тут кто-то будто ставит всё происходящее на паузу. Костя застывает, всё ещё сжимая меня в руках, а потом отпускает и делает шаг назад.