Опустившись на колени, они медленно стали осматривать пыль, вот лучи их фонарей замерли на одном месте — кажется, нашли отпечатки ботинок…"
"Один из них резко встал и сделал несколько шагов к выходу — сейчас здесь будет толпа! Глеб поднял пистолет: усмиренный глушителем звук выстрела прозвучал легким хлопком. Оставшийся у следа гвардеец привстал и тут же опрокинулся навзничь с пробитым виском, а тот, что уходил, обернулся и словно наткнулся лбом на пулю. Головеров, не медля ни минуты, отволок убитых в разные углы, закидал мусором и старыми газетами, присыпал следы крови и, разобрав «винторез», убрал в футляр.
Уходить пришлось через подъезд — пожарная лестница оказалась перекрытой гвардейцами, и благо, что на лестнице стояли шум и рев выселяемых людей, суета, чемоданы, узлы с тряпьем. Но во дворе, где уже была толпа с наспех, словно при пожаре, прихваченными вещами, он чуть не угодил в руки спецслужбы. Чеченец в гражданском вызвал его из толпы, отвел к крытой машине и потребовал документы.
Глеб выстрелил в упор, придержал труп и сунул его за колесо — все на глазах у перепуганных русских мужчин, глядящих из-под брезента кузова. Показал им кулак и тихо ушел через детскую площадку в соседний двор.
Здесь, на краю села место было надежнее и безопаснее. Глеб давно заметил в России странную закономерность: коровники в колхозах ставили обычно на самых лучших местах, где впору ставить храмы. И тут заброшенная ферма оказалась на горе, откуда в дождливую погоду разжиженный навоз стекал ручьями в село, расположенное внизу.
Обзор был великолепный, можно было отслеживать каждого человека, выходящего или входящего на центральную усадьбу колхоза. И была еще запасная позиция на водонапорной башне, стоящей на скотном дворе, откуда можно было вести снайперский огонь по учебному центру, ибо с высоты открывался южный склон горы, на котором стоял бывший пионерский лагерь. Труднее всего было с продуктами: то, что Глеб сумел привезти с собой, съел за три дня и уже сутки лежал голодный.
Попробовал есть сырые шампиньоны, однако от такой пищи тошнило, а сварить их можно лишь ночью, в овраге, чтобы не заметили огня и дыма. И только ночью появлялась возможность сделать набег на сады и огороды, где уже все поспевало и в бинокль хорошо различались крупные краснобокие яблоки на деревьях. Поэтому он лежал, облизывался и пил застоявшуюся воду, отдающую прелым навозом и голубиным пометом.
