Она то и дело оглядывалась на него, дразнила дерзкой открыто-радостной улыбкой, будто выманивая ею наружу его естественную человеческую способность испытывать почти беспричинное счастье, которую Сергей давным-давно запихнул под слой извечной сдержанности, как прячут нечто непристойное или слишком хрупкое и уязвимое, да так и забыл как-то за долгой ненадобностью. А теперь каждый взгляд сверкающих весельем глаз Лилии и не сходящая с ее лица улыбка, делающие ее неожиданно гораздо более юной и беззаботной, чем он привык уже воспринимать, вызывали в мужчине желание действительно помчаться по этой рыжей суглинистой дороге вскачь.
Или схватить Лилию и повалиться с ней в траву. Совсем не для секса, нет. Ну ладно, не только для этого. Лежать просто так, близко-близко, вдыхать дурманящий запах смятой ими травы и луговых цветов, сплетенный с опьяняющим ароматом ее беспорядочно разметавшихся волос и припекаемой солнцем кожи. А потом брести все равно куда, все время останавливаясь, чтобы обниматься и целоваться до пульсации в распухших и обветренных губах и выбирать из густых прядей застрявшие там травинки.
И улыбаться, снова и снова, без всякой уважительной причины, как одурманенные идиоты, забывшие о связной речи.
""Ну так сделай хоть что-то из того, что хочется. Ей богу, что за кайф быть серьезным адекватным дядькой, когда стать ненадолго счастливым ни о чем не заморачивающимся придурком на-а-амного приятнее, Серега"" — подначил его дебил и, раскинув руки, повалился спиной в копну воображаемого сена с громким воплем.
И Сергей, сорвавшись, понесся в поле, собирая на ходу каждый попавшийся на глаза местный полевой цветок, и не остановился, пока в его загребущих руках не оказался огромный, совсем не аккуратный, но все равно просто великолепный, на его взгляд, букет, который он и вручил Лилии. Сколько он передарил букетов, роскошных, безупречных, эффектно и креативно оформленных, купленных лично или заказанных по интернету у дорогих флористов. Да черт его знает. Ведь прежде это была дань некому общепринятому ритуалу, никак и ничего в нем самом не затрагивающая.
А сейчас… эти неказистые лохматые васильки, собранные своими руками… они были важны. Именно для него самого они обозначали внезапную потребность дарить, отдавать. Не что-то измеряемое деньгами или вещественное. Другое, совсем другое, чего, казалось, никогда и не было прежде у Сергея для других. А тут нашлось. Откуда? Да кто же это знает? И в ответ он получал нечто такое же.
