— Что он говорит сейчас?
— Вероник, ты ж сама врач будущий! Знаешь ведь, как бывает — и лечение правильное подобрано, и операция хорошо прошла, и реабилитация на уровне, но что-то, мелочь какая-то, ускользает от нас — мы ж не Боги, в самом деле!
— Доктор Шульц! — смотрю в спокойные голубые глаза ""фрица"", как зовет нашего хирурга Захар, и от волнения не помню ни одного немецкого слова, хотя ведь вчера ещё неплохо могла изъясняться! — Переведи, Виталик! Вы мне главное скажите! Я не спрашиваю, будет ли он ходить! Он хоть руками двигать сможет?
Две недели после операции… И ничего! Совсем ничего! А ведь в первый день врач говорил, что успешно все прошло! И я так надеялась! Так верила! И Захар верил! А теперь, когда проходят все мыслимые и немыслимые сроки, теперь, когда он уже, не скрываясь, гонит меня прочь, теперь ничего не меняется! Захар, как не чувствовал ничего, так и не чувствует!
— Я не Господь Бог! — он по-немецки говорит, но я понимаю, хоть и не задумываюсь о переводе! — Я сделал все, что мог.
Посмотрите на снимки до и после операции и все сами поймете! Но чувствительность — это не всегда физика, это — еще во многом психика! А тут уж я бессилен!
— Так позовите к нему психотерапевта тогда! — я выхожу из себя, хоть и знаю, что был уже и психотерапевт, и психолог, и… каких только специалистов не было!
— Вероника, поверьте мне, иногда лучшим доктором становится время…
— Нет-нет! Нет! Нужно попробовать что-то еще! Может быть, есть какие-то разработки новые? Может, еще одну операцию сделать? Может, лекарства какие-то? Я очень вас прошу! У нас деньги есть! И мы еще достанем! Сколько нужно, столько и будет!
Он терпеливо объясняет, с сочувствием глядя на меня.
Я понимаю. Я, конечно, понимаю, что сделано всё, что было нужно! Я не осуждаю врача — что он в самом деле, Бог что ли? Но в то же время у меня к нему появилось и крепнет стойкая неприязнь — он отобрал у нас с Захаром надежду! И тот факт, что доктор Шульц старался помочь, не делает его вину в моих глазах меньше…
… — Пора? — улыбается Захар.
Он давно уже не капризничает и не ругается, как было сразу после травмы. Он улыбается и спокойно разговаривает со мной. Правда, больше не зовет меня своей девочкой и, когда я пытаюсь погладить его по лицу, поцеловать его, спокойно, но твердо запрещает мне это.
