Укрощение Рики (ЛП)

Никаких споров, никаких истерик! Как тебе, нравится? Хочешь, чтобы я брал тебя так каждый день? Вряд ли ты этого добивался. Там, на выставке, ты будешь чувствовать, что я наполнил тебя, что моя сперма жжет изнутри, стремится вытечь наружу, и ты будешь вспоминать, как я входил в тебя. И, будь уверен, я сделаю это снова, без малейших колебаний, без жалости, так, что тебе будет стократ больнее — если только ты еще хоть раз осмелишься мне противостоять.

Рики трясло от ужаса. Боль от жестокого вторжения мешалась с адской болью от побоев, но, что самое страшное, — пета буквально парализовала слепая, бездушная ярость хозяина.

— Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать, Рики, если меня довести. Не испытывай меня на прочность — даю слово, ты сильно пожалеешь. Тебе кажется, ты весь такой несгибаемый — так я тебя согну, чего бы это ни стоило: отшлепаю, выпорю, запру в клетке, закую в цепи, свяжу по рукам и ногам, изнасилую своей тростью, и буду делать это до тех пор, пока ты не склонишься к моим ногам.

Я тебя сломаю, Рики. И когда ты падешь на колени, чтобы молить о милосердии, даже тогда я не остановлюсь, пока каждая клеточка твоего тела не будет горько сожалеть о твоей непокорности.

Ясон крайне редко позволял себе открыто проявлять столь сильные эмоции — он умел держать себя в руках независимо от обстоятельств. Но гнев продолжал кипеть в его сердце, а теперь блонди еще и возбудился сверх меры, получая неописуемое наслаждение от того, что принуждал к близости своего пета, скованного цепями, покорного и беззащитного.

Было удивительно приятно удерживать его силой, закрывать ему рот, чтобы заглушить крики, шептать ему в ухо угрозы и всем телом чувствовать, как монгрел трепещет от страха. Внутри пета сегодня было невероятно, почти до боли, тесно; его неподготовленный, узкий вход, взломанный жестоким вторжением, придавал ощущениям запредельную остроту.

Впервые в жизни Рики так отчаянно робел перед хозяином.

Он еще никогда не испытывал ничего подобного: грубое насилие и леденящие кровь угрозы вселили в него больший ужас, чем удары трости. Слова Ясона повергали в трепет и в то же время завораживали, отзываясь эхом в темных глубинах его души, зачарованной властным обаянием блонди. Приказы хозяина вызывали безотчетное желание покориться его воле, и монгрел хотел быть покорным, чтобы угодить Ясону — хотя сам не понимал почему.