Умельцы

Незаметно задремал. Разбудил его телефонный звонок.

— Ты вернулся? — произнес Наташин голос.

— Где ты, Наташа? Что случилось?

Некоторое время в трубке было тихо, и он сам догадался, что случилось… В трубке было очень тихо, но все же угадывалось Натальино дыхание. Как будто совсем рядом.

— Ты… ты уходишь? — спросил он, когда пауза сделалась невыносимой.

— Ухожу? Нет, Дима, я уже ушла. Я давно уже ушла. Просто ты этого не замечал… Ты не хотел этого замечать.

На ощупь он вытащил сигарету из пачки, вставил ее в губы не тем концом, прикурил с фильтра, закашлялся.

— …ты ничего не хотел замечать, опер. Ты жил своей жизнью, в которой я всего лишь присутствовала. Как телевизор, например. Или как твой любимый подстаканник. Впрочем, подстаканник был даже более важен…

— Наташа! — сказал он.

— Подожди! — воскликнула она. — Подожди, не перебивай. Я должна сказать. Я обязательно должна сказать тебе все сейчас. Я давно должна была это сказать, но все время откладывала. А потом, когда собралась, у тебя случилась… эта история и…

— И ты меня пожалела?

— Да.

Да, если хочешь, я тебя пожалела. В ущерб своим интересам. Потом ты уехал в Чечню, и я ждала твоего возвращения. Я откладывала этот разговор почти три месяца. А у меня, между прочим, есть своя жизнь… Но я все равно откладывала до твоего возвращения, потому что…

— Я понял, — перебил он. — И кто же он?

Наталья осеклась. Только шепнула что-то, и Петрухин догадался, что она шепнула: Господи! Он даже представил себе, как она округлила глаза и как при этом четко обозначились морщинки над бровями.

— Кто же он, твоя новая жизнь?

— Он… он замечательный человек. Он меня любит, мы хотим пожениться.

— Поздравляю… И давно этот замечательный человек появился?

— Давно, — сказала она, — почти год назад. И если бы ты обращал внимание на меня, ты смог бы это понять… ОПЕР.

— А кто он? — спросил Петрухин.

— О-о, круто! С бизнесменом мне, конечно, не тягаться. Теперь тебе не придется ходить в штопаных колготках.

— Да, представь себе, мне не придется больше ходить в штопаных колготках, Дима.

Но если ты думаешь, что все дело в деньгах…

— Нет, — сказал он, — я так не думаю.

— Господи! Ну до чего же ты сволочь. Ты же эгоист. Для тебя не существует ничего, кроме твоей работы. Десять лет! Десять лет я терпела. Я состарилась, ожидая тебя. Ты знаешь, что мне скоро тридцать? Ты понимаешь, что моя жизнь проходит? А я женщина. Я хочу любить. Я хочу, чтобы меня любили. Ты можешь это понять своими ментовскими мозгами?

— Нет.