Проснулся он от слабого шума, судя по тому, что первые лучи солнца уже пробивались через запыленное окно, около четырех часов утра. Лестница не скрипела, снизу никто не подбирался, а вот наверху, на чердаке, явно кто-то был. Не человек — для человека то, что перемещалось прямо над Травиным, было слишком легким, но и не кошка какая, та бы ходила не таясь, цокая когтями."
"Призраки, не призраки, и все равно что-то холодное и липкое словно коснулось сердца.
— Да ну, — сплюнул он, встряхнул головой, чувствуя, как возвращается самообладание, тихо поднялся, не обуваясь, и, мягко ступая по полу, добрался до лестницы на чердак.
Поставил ногу на ступеньку, стараясь не шуметь, подтянулся руками к самому потолку, а потом вытолкнул себя наверх, прямо в темноту, краем глаза увидев что-то белое, метнувшееся от люка.
На Большой Московской улице, переименованной советской властью в улицу Третьего Интернационала, аккурат перед империалистической войной крестьянин Михеев построил кинематограф «Колизей».
После революции здание сменило хозяина, но продолжало показывать фильмы, зато теперь по пятницам, субботам и воскресеньям на его сцене выступали живые артисты. А на первом этаже в доме, примыкавшем к кинотеатру углом, располагался ресторан «Ливадия» — место, в середине двадцатых годов очень популярное среди революционной буржуазии.
Гайки, закручиваемые властями, прижали постоянную публику ресторана, и теперь он был наполовину пуст, как говорили его владельцы.
Или наполовину полон, как предпочитал считать фининспектор. Ближе к полуночи редкие посетители в подъеденных молью мехах и кожанках доедали остатки былой роскоши, на сцене за роялем толстый фраер изгонял из клавиш мучительно тоскливую мелодию.
— Шарабанку давай, — окончательно охренев от тоски, заорал один из посетителей, швыряя в пианиста стакан.
Тот тут же перестал мучить рояль, на сцену выпорхнула певичка в коротком платье с рюшами.
— Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу, — задорно запела она, и жующие посетители начали подпевать, топать ногами и хлопать в ладоши.
За угловым столиком, с початой бутылкой водки и закусками, сидели трое, один — в пиджаке с отливом и рубахе-косоворотке, с прилизанными темными волосами, двое других — в кожанках и яловых сапогах, аккуратно подстриженные и похожие друг на друга, словно братья. Они тихо беседовали, и на появление певицы почти не отреагировали.
