Усадьба ожившего мрака

Давние их следы Григорий обнаружил у избушки пасечника и мимоходом удивился, как мог пропустить их раньше.

А еще в потоке было не так больно. И речь сейчас шла не о боли физической, которая всякий раз возникала во время перехода «туда-обратно». Речь шла о боли душевной, той самой, что выгнала его на рассвете из города, что гнала и подстегивала, словно кнутом. Григорий понимал, что его ждет в том случае, если он опоздает. Нет, не его ждет, а тех, кого он пытается спасти. Тех, кого он бросил без присмотра и без защиты.

Митяй не рассказывал о своем видении в подробностях, но Григорию и не нужны были подробности. Достаточно было того ужаса, который он увидел в глазах сына. Пощады не будет никому. А те, кто выживут после нападения на отряд, позавидуют мертвым. Потому что Вольф – это не человек, это тварь, пострашнее любого упыря. Упыри питаются человеческой кровью, а Вольф – человеческой болью. Уж ему ли не знать, как умеет развлекаться Вольф. Он знает. Лида знает…

Вот, чтобы не думать о Лиде, Соне, Шуре, Зосимовиче и еще о нескольких десятках тех, кто остался в партизанском отряде, Григорий больше и не выходил из потока.

Теперь он отчетливо видел следы. Как человеческие, так и собачьи. Митяй сказал, что их было около двадцати. Ошибся. Тридцать четыре человека и шесть псов. А в отряде в основном старики и необстрелянный молодняк. Получилось вспомнить и посчитать всех по головам. Даже тех, кого он видел лишь мельком. Выходило двадцать девять. Это со стариками и женщинами. Выходило, что силы неравны.

В потоке получалось не бояться, не переживать и почти не злиться. В потоке он был быстр и ловок. Но силы уходили с каждой минутой. Чтобы оставаться в потоке, требовалось топливо. Особенное топливо.

Косулю он поймал, считай, налету, не выходя из потока. И, вонзаясь клыками в трепещущую шею, не почувствовал ничего, кроме нестерпимой жажды. А потом пришла боль. Наверное, он потерял контроль, вывалился из потока, не успев сгруппироваться, как парашютист перед приземлением.

Потому и приземлился со всего размаху прямиком в ледяную воду, заорал, забарахтался, выбираясь из топи. В ужасе почти забыл, что теперь он не человек и просто так его не возьмешь. Как только вспомнил, сразу успокоился, потянулся к потоку и к корявой осинке. Сначала ухватился, а уже потом усмехнулся парадоксу ситуации. Вот он упырь, как за последнюю соломинку, хватается за то единственное дерево, которое может стать причиной его смерти.