Усни, красавица

Я бы ушел неделю назад – но бабки Аленкины пропали. Я тебе честно говорю, кем мне быть… Ты отойди, Гоша, не действуй на нервы, пойди на кухню, приготовь нам кофе. И ты, Соня, помоги Гоше.

У Петрика было не лишенное привлекательности открытое славянское лицо, чересчур полное, чересчур тугое, но ничего преступного в лице не было.

Спутники Петрика вышли из комнаты – впереди Соня, сзади, подталкивая ее, Гоша.

– Вы извините, Лидия Кирилловна, что я разрешил Гоше вас ударить. Это от нервов. Я в таком стрессе живу, голова кругом идет.

Честное слово, я не хотел.

А ведь искренне полагает, что ничего особенного не произошло – зашли в квартиру, врезали в глаз, отломали палец – ничего особенного. А теперь поговорим, как культурные люди. Он был даже не мерзавцем, а каким-то обрубком человека, в котором недоставало самых обыкновенных человеческих качеств, чего он не замечал, потому что болезнью этой страдали и люди, которые его окружали. Они так быстро схватили все то, о чем раньше им рассказывали лишь в американских фильмах, что искренне своими динозаврьими мозгами, способными к ограниченным функциям – обманывать, отнимать, пугать, – полагали естественным деление мира на своих – таких же, как они, и неких прочих – ряды которых они так недавно покинули и куда страшились возвратиться.

За сумму полученных удовольствий им приходилось платить повышенным риском существования, потому что хищники, питавшиеся ими, далеко превосходили Петрика и Гошу по жестокости и полному отсутствию человеческих качеств сродни жалости, морали и состраданию.

Не дождавшись от Лидочки отпущения грехов, Петрик продолжал, стараясь убедить ее в своей правоте:

– И понимаете, что случилось, – вы обхохочетесь…

Эта перспектива Лидочке не угрожала.

– …Вдруг мы узнаем, что Алена отдала концы. Я лежу на койке в больнице, шлепнутый на разборке, Сонька утром приехала к Алене и видит, что та мертва. Понимаешь? Я не в курсе. Сонька – моему партнеру, ты его не знаешь, – так и так, Аленка концы отдала, понимаешь?

На кухне шумела вода, оттуда доносились неразборчивые голоса.

Гошин, резкий, рваный, будто он все время матерился, и Сонькин, плачущий, молящий.

– Эй вы, потише там, уши оборву! – прикрикнул Петрик в открытую дверь. Потом он вновь обернулся к Лидочке. – Аленка концы отдала, а бабок нет. Понимаешь – Сонька знала, где бабки. Аленка держала ее в курсе. Мало ли что случится. В сортире, в бачке, в пластиковом мешке, сечешь? Сонька первым делом туда – она же боялась, понимаешь? И нет бабок.