Утоли мои печали

– Да ничего, ты знаешь, держится молодцом, – поделился Григорий и попросил: – Ты присмотри за ней, ладно?

– Да присмотрю, не волнуйся, – ответила Елизавета Викторовна и поинтересовалась: – Ты куда-то собрался?

– Пойду прогуляюсь, может, кого из друзей поселковых навещу, – туманно ответил Григорий.

– Тебя там родня ждет, – улыбнулась ему мама и сообщила: – С нетерпением. Каяться намерены. Отца уже оккупировали покаяниями пьяненькими слезными, а я вот сбежать смогла.

– На фиг! – решительно отверг Вершинин возможность общения с родственниками.

 – Я на променад вечерний. Если задержусь, не волнуйся, значит, с кем-то встретился. Ключи от дома у меня есть.

– Иди, проветрись от страстей, – напутствовала она сына, обняв рукой за шею, он послушно наклонился, давая ей возможность поцеловать себя, чмокнул в щеку и вышел.

Вот и закончился этот суматошный и перенасыщенный событиями день, уступая место сумеркам, остужающим землю и бушевавшие человеческие страсти легкой прохладой и предвещанием черной ночи, которая покроет и успокоит все.

В призрачной сумеречной полутьме одинокая лампа над столом в летней беседке на соседском участке казалась чем-то притягивающе уютным, обещающим защиту и радость встречи, возможность спрятаться, отгородиться от всего тягостного, как маяк для измученного путника, заблудившегося в ночи.

И Григорий пошел на этот маяк, с легким сердцем отдаваясь его призыву.

В беседке Марьяны не было, лишь на столе стоял пузатый фарфоровый чайник, разрисованный диковинным рисунком, прикрытый сверху расшитым узором полотенцем.

Над длинной массивной столешницей горел только один из четырех плафонов, стилизованных под жестяные абажуры уличных ламп годов сороковых, спускавшихся на длинных шнурах, но его света вполне хватало для освещения и создания именно этого неповторимого ощущения защиты и уюта, вызывавшее нечто первобытное, наверное, то чувство, что создавал в наших предках горящий костер.

И неожиданно из обступавшей тьмы, набирающей силу, в обережный круг света вошла Марьяна, как продолжение мыслей Григория о прошлом и об этом удивительном внутреннем состоянии – когда в ночи ведет, обещая защиту, спасительный для души и тела свет.

– Привет, – поздоровался он, рассматривая девушку.

Она переоделась из праздничного наряда, в котором была на банкете, в длинную юбку и широкую рубаху в русском стиле, и это одеяние делало ее тихое появление из темноты еще более загадочным и мистическим, словно она пришла из неизвестного прошлого.