Увядание розы

Когда вынесли ребенка и они с опытным коллегой стали осматривать девочку, им стало ясно, что ребенок – не жилец. Миронов застонал и сел, обхватив голову. В комнату, обустроенную под детскую, вошел Извеков.

– Вот! Полюбуйтесь! – закричал Николай Алексеевич. – Вот плоды вашего пьянства! Больной, безнадежно больной ребенок!

– Что вы мелете! Как вы смеете мне такое говорить! – взревел Вениамин Александрович и бросился к новорожденной.

Та тихо попискивала, кривя махонький ротик. Крохотное красное личико искажала гримаса то ли боли, то ли неосознанной смертной тоски некрещеной души.

Извеков отпрянул "от дочери.

– Это ложь, злобный навет! Посмотрите, ведь у меня есть и другие, здоровые дети! Что вы на это скажете?

– Я скажу, что мой опыт подтверждает вывод о зависимости врожденных уродств у детей от пьющих родителей! Впрочем, о чем с вами толковать! Бесчувственная душа, безответственный человек!

Самые худшие ожидания оправдались.

Несчастное дите покинуло этот негостеприимный мир через неделю.

Оля была безутешна. К ее страданию примешивалась невыносимая боль от равнодушия окружающих. Кроме Николая Алексеевича, прочие члены семьи не очень печалились о смерти малышки. Муж через несколько дней после похорон девочки заявил, что отныне он бы желал как можно реже видеться со своим тестем. Оля знала о разговоре и боялась его продолжения.

– Но я не могу не видеться с отцом!

– Ты можешь навещать его в вашем доме, – последовал ответ.

Через полгода боль утраты чуть поутихла.

Отец и муж по-прежнему не желали видеться. Оля разрывалась на части.

– Папа, вы погубите меня оба! Я не могу делить между вами свою любовь!

– Хорошо! Скоро твои мучения прекратятся! – Доктор обнял дочь, заледеневшую от предчувствия.

– Что? Что еще? Какая еще напасть?! – пролепетала Оля.

– Вовсе никакая не напасть. Просто я решил присоединиться к Трофимову в Лондоне. Замечательные вещи он там делает!

Двигает вперед науку. И мне там место найдется!

– Ты поедешь в Лондон? – ахнула Оля.

. – Ты оставляешь меня?!

– Так лучше, прежде всего именно для тебя, дружок! – Он поцеловал ее в макушку. – Вряд ли я могу теперь чем-то тебе помочь, а вносить сумятицу и раздвоенность в твою душу не хочу.

Через месяц она провожала Николая Алексеевича в порту. Доктор долго махал платком с палубы парохода. Оля все пыталась его разглядеть, но фигура становилась все меньше, а контуры корабля – все более расплывчатыми. В душе стало пусто и холодно.