Узел

Тая смеется, глядя то на свою помощницу с сочувствием, то на меня — с пониманием.

— Ты с отцом общаешься? — задает ожидаемый, но неприятный для меня вопрос.

В кабинете душновато. Я сбрасываю китель и остаюсь в рубашке.

Не люблю говорить о своих отношениях с отцом. Время ушло, но почему-то не зарубцевало и не залечило.

— Нет. Не могу.

— Ясно, — с сожалением вздыхает Григорьева.

— Он продал меня, помнишь?

— Это ведь Настя сказала ему.

— Я знаю… она напугалась.

— А кто б не напугался? Я сама там при смерти была! — передергивает плечами и отхлебывает кофе, будто хочет запить и проглотить то, что вертится у нее на языке.

Не хочу продолжать этот разговор и, наверное, это читается во взгляде. Тося переводит тему, и наше общение перестает быть напряженным. Мы мило беседуем. Обсуждаем забавные эпизоды совместного прошлого, погружаясь в самообман, который люди любовно называют воспоминаниями.

Климова до сих пор думает, что наша с ней встреча вышла случайно. Но это не так.

Случайно мы встретились с Таей.

Климову я разыскивал намеренно.

Настя всегда была такой. С характером. Не дурным — неудобным.

Люди не любят чужую свободу. Мысли, выбора, поступков…

Настя никогда не зависела от чужого мнения. От своих собственных заморочек — да, как и все мы. От чужих — нет, что дано не каждому. Ей нравилось, и сейчас, без сомнения, нравится, рубить правду-матку в глаза и ошеломлять людей своей прямотой. Сначала я ненавидел ее за то, что она такая. Затем полюбил, потому что никогда таких больше не встречал.

Рядом с ней все, кого знал, меркли.

Все испытанное мной в те годы с такой яркостью запечатлелось в памяти, что до сих пор ощущается так горячо, как если бы оно только вчера волновало мне кровь. Помнится, весь день чувствую в Настиной болтовне что-то нервное и беспокойное.

— Следующий раз на ужасы точно не пойдем. — Знаю, что скажет, и не хочу этого слышать. Не хочу.

— Следующего раза не будет, — резко, словно острым ножом, отрезает она. Не говорит — приказывает.

Пауза. Молчание.

Ее решительный взгляд, устремленный на меня, и я — будто загипнотизированный этим «приказом».

— Надо было сразу сказать тебе, что у нас ничего не получится.

— Почему? — глупо переспрашиваю.

— Разве есть разница, почему именно тебе говорят «нет»? Важнее, что «нет» — это «нет!».

— Разница огромная.

— Я занята. У меня есть парень.

Слова обдают будто холодом, но я, наконец, выхожу из мертвящего оцепенения, в которое меня повергло ее заявление.

— Вуаля-бл*.