Наутро спальню первого курса посетил декан, несколькими хорошо подобранными фразами описал умственную несостоятельность приключенцев и взял с них обещание, какое они уже дали Блейзу: молчать и не привлекать к себе внимания.
«Мыслю, одной попытки снискать славу достаточно, – подытожил Снейп. – Я жду от вас послушания и, поверьте, дождусь».
Затем было скандальное обсуждение рейда с Флинтом и Ургхартом, после которого Нотт переселился на берег озера.
Теперь Теодор рассеянно бросал мелкие камешки в воду и хмурился.
– А левой рукой без палочки слабо? – поддел его Драко.
– Устал, – передёрнул плечами Нотт. – Да где уже Забини со жратвой?"
"– В коридорах не протолкнуться, соревнования в самом разгаре, – кисло сказал Малфой, и сам швырнул камень в озеро. – Пупс со своими придурками тоже ринулся на подвиги. Придурки пошли по второму разу – видно, с первого не проняло. Сам не хочешь? Ещё не поздно.
Нотт ответил парочкой непечатных выражений – судя по складности и некоторой даже афористичности, авторства старшего Флинта.
Драко заржал и хлопнул приятеля по плечу.
– Крёстный сказал, что нам будет неинтересно, – усмехнулся он. – Силки маленькие и дохленькие, а шахматы уменьшили вдвое. Тролля твой папенька всё-таки добил, а потом с искренним раскаянием просил прощения у Дамблдора, каковое тут же было даровано. В той комнате сделали иллюзию сфинкса, задающего загадки.
– А чем заменили зеркальце, что показывало такие славные вещи? – заинтересовался Тео.
– Десятком галеонов, – скривился Драко, – и большой коробкой пирожных от Фортескью.
Ты мне, кстати, так и не рассказал, что на самом деле увидел в зеркале.
– Не что, а кого. Папаню, понятное дело, – Теодор опустил глаза. – И маму.
– Ну да, – вздохнул Драко и спрятал мёртвую брошку в карман, – Еиналеж, сука.
«Когда маги вспоминают умершего, они говорят: «Ушёл за Грань». Непонятно, какое отношение к смерти имеет геометрия, но у магов всё не как у людей. Никакого уважения к усопшим.
Смерть как куб.
Ужас.
Но когда я пытался помочь профессору Квирреллу, я внезапно увидел эту проклятую Грань.
Она была чёрной, гладкой, блестящей и ужасно, просто ужасно скользкой. Я лежал на животе и держал профессора за руку, а он скользил и скользил к краю Грани, всё ближе к бритвенно-острому ребру огромного куба. Меня тащило вместе с ним. Было жутко.
Слава Мерлину или кому там ещё, видение длилось какой-то миг, и я остался в своём уме. Или не остался. Той ночью и без геометрии было от чего свихнуться».
