В Объятиях Соблазна (СИ)

И пусть я носил фамилию матери, Инноченти, — но все знали, чей я сын. Маркиз не стеснялся появляться со мной на людях, обещал признать своей кровью.

Увы, сказка кончилась слишком быстро. Когда мне было десять, мать слегла с проказой. Лицо и тело покрылись омерзительными язвами, кожа гнила и облезала. Перепуганный маркиз шарахнулся прочь, не желая иметь ничего общего с больной любовницей и её сыном. Денег и подарков мы больше не видели.

Катерина из последних сил продолжала работать, но болезнь быстро брала своё. Приходилось трудиться и мне разносчиком, чистильщиком обуви, посыльным.

Жалкие гроши, что мы зарабатывали, уходили на лекарства.

А по вечерам в наш убогий подвал являлся Джузеппе, отвратительный пьянчуга, с которым связалась мать. Он лупил её смертным боем, изливая злобу за собственные неудачи. Бил и меня, если попадался под руку.

В один страшный день Джузеппе впал в особое неистовство. Мать, пытаясь защитить меня, получила удар бутылкой по лицу. Кровь залила изуродованные язвами черты, осколки впились в гниющую плоть.

Ублюдок занес бутылку для нового удара, явно намереваясь добить. Но тут взыграла моя аристократическая кровь. Схватив кочергу, я с размаху опустил её на голову подонка. Череп треснул как орех, забрызгав всё вокруг мозгами и костяными осколками.

Джузеппе рухнул бездыханным, а моя бедная мать приняла вину на себя. Её упекли в тюрьму, а меня — в сиротский приют. Маркиз, заседавший в городском совете, мог бы спасти её одним своим словом. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь женщине, родившей ему сына.

Видимо, побоялся запятнать свою репутацию связью с «преступницей».

Это стало последней каплей. Сгорая от ненависти, я поклялся отомстить подлому ублюдку, из-за которого мы лишились всего. Распрощался с последними детскими иллюзиями, что отец однажды признает меня и заберет во дворец. Понял, что никому не нужен, кроме себя самого.

Приютские дети быстро прознали, что я бастард знатного папаши. «Эй, маркиз, как поживает твой высокородный отец? Или всё на золотом горшке восседает?» — издевательски кричали они.

Прозвище «маркиз» приклеилось намертво, превратившись в злую насмешку. Потянулись долгие месяцы в приюте, полные издевательств и унижений. Я считал дни до своего побега, лелея мысли о мести. И вдруг, через год пришла страшная весть — моя несчастная мать угасла в тюремной камере, так и не оправившись от болезни и побоев.

После известия о смерти матери двенадцатилетний я просто обезумел от горя и ярости.