Кем он себя возомнил?
— Ты издеваешься? — импульсивно вырвав билеты из его рук, я буквально швыряю их ему в грудь. Клацнув зубами, Коваль мгновенно хватает меня за запястье, сжимая его до боли. Властным рывком притягивает к себе, уверенно заглядывая в глаза:
— Не надо так делать, Эля, — горловым шепотом настаивает он, бросая на меня разъяренный взор исподлобья. — Не зли меня, девочка. Хочешь, чтобы я перестал с тобой церемониться? — вздергивает одну бровь. — Я ведь уничтожу его. Видит дьявол, Эля, я уничтожу его, если это единственный способ добиться того, чтобы ты, наконец, прозрела!
— Что ты несешь, Дим? — с шипением отзываюсь прямо в его лицо, в губы.
— Андрей — отец моего ребенка! Жестокое устранение соперника — признак слабости. Счастливые отношения можно построить лишь на основе совместного выбора, а никак ни жестокостью, шантажом и манипуляциями! — с горячностью заявляю я, прекрасно понимая, что для Коваля это излюбленные инструменты.
Как и для всех мужчин, что чего-то достигли в бизнесе, включая моего отца и мужа.
Видимо, это моя карма — выбирать таких, а потом пытаться их переиграть и слепить под себя. Но Коваль — не пластилин, даже в умелых женских руках. Он — настоящий камень. Бесконечно тверд, упорен и решителен. Чтобы сточить его — нужно стать водой. Рекой. Его спокойствием, его медитацией. Так что он во мне нашел тогда? Под это описание отлично подходит «удобная» Лейла.
— Он не стоит и волоска на твоей голове, — сжав зубы, продолжает продавливать меня Коваль. — Я бы убил, — приближается ближе к моим губам, понижая голос.
— Я бы давно убил. Убил… если бы кто-либо приблизился к моей любимой женщине, к моему ребенку. Если бы кто-то претендовал на нее, если бы кто-то бессовестно ее трахал. Имел ее потрясающее тело, ее горячий рот, ее неповторимую душу, занимал бы все ее мысли. Я все это сделал с тобой, потому что Андрей позволил. Он допустил это. Он разрешил мне иметь тебя. Будь я на его месте, я бы уже давно порвал в клочья себя самого. Слышишь, Эля? Он же позволяет мне тебя трахать.
Похищать тебя. Быть огромной частью твоего сердца. Ему плевать на тебя. А судя по его загулам, ему плевать и на своего ребенка, — перечисляет Дима, гипнотизируя меня своим немного звериным взором. В нем сейчас инстинкты кричат. Ярость и дикая потребность забрать свое, утащить в берлогу. — Я бы убил за свою семью, — потираясь щекой о мою щеку, словно зверь, шепчет Дима, прикрывая глаза. — Посмотри правде в глаза. Он знает все о нас. А я еще жив.
