Не раз, как уверяли мужики, коршуновский жеребец спасал табун пасущихся в ночном коней от крадущегося к лошадям голодного волка: вставал грудью к табуну, храпя вертел головой, дрожал всем телом и, когда волк, пригибаясь на лапах, стремительно бросался на табун, гнедок с такой силой бил задними копытами, что под таким ударом не то что волк – бык не устоял бы.
– А вот угнали, окаянные, – вздыхала, рассказывая разведчикам об угнанном жеребце Емельяниха, с грохотом выкатывая из дышащей жаром печки ведерный чугун с картошкой, исходящей сизым паром.
– Уж какие такие цыганские колдовские слова нашептали бесы черномазые нашему Орлику – один сатана знает. Угнали. После Орлика пошли сплошные неприятности. В Троицын день отбилась от стада корова, попала задними ногами в заброшенный колодец лесника. Когда вытащили бедную, она уже на ногах не стояла: хребет поломала. Фершал посмотрел и сказал: дня не проживет. Пришлось прирезать. А такая умница была, первой в стаде ходила. Зорькой звали. А уж молоко-то – на три пальца сливок с каждого горшка.
Три коровы после Зорьки держала, а такого надоя ни одна не давала. – Емельяниха вывалила из чугуна картошку в большое блюдо, стоявшее на чисто вымытом сосновом столе с выступающими от частого скобления шишками сучков. – Уж такое случилось, не приведи господь… Ну а потом пошло… Пришла беда – открывай ворота. В день именин старшего сыночка получила от Емельяна из гошпиталя письмо. Спрашивает: нужен ли он мне без ноги, вертаться ли ему, калеке, домой или оставаться в Петрограде сидеть с кружкой на паперти у церкви? – Емельяниха тяжело вздохнула.
Давнишняя боль снова накатилась на сердце. – Убил он меня этим письмом. А у меня в ту пору было их уже четверо, один другого меньше, старшему исполнилось двенадцать, меньшόму шестой годок пошел. Заставил Емелюшка меня этим письмом с утра до вечера слезами умываться. И детки разучились смеяться. Прячу от них свои слезы, а они сердцем чуют, что гнет меня горе к земле. Бывало, часами, до упаду, стояла на коленях перед иконами, уж как я ни просила Господа Бога и Царицу Небесную вселить в душу Емельяна силы, но не услышал Господь Бог моей молитвы.
Через неделю после письма Емельяна гроза была такая, какой отродясь никто в деревне не видывал. Молонья по черному небу ходила такая, что иголку можно было на земле разглядеть. И ведь надо же – не чью-нибудь, а нашу избу выбрала. Лето стояло жаркое, сухое, соломенная крыша вспыхнула, как спичка.
