В оковах Шейха

— Да?

Она приподнялась и прижалась губами к его разгоряченной коже, поцелуй был нежным и сладким, поцелуй, призванный скорее успокоить, чем воспламенить.

— Спасибо, что пришел, — сказала она, прежде чем отпустить его и вернуться в относительную безопасность своей комнаты. — Спокойной ночи.

* * *

Он все еще был слишком взвинчен, чтобы спать. Рашид задержался на террасе под мягким темным небом, освещенным кусочком луны и россыпью звезд, и глубоко вдохнул ночной воздух, воздух, который благоухал франжипани и цветами лимона и лайма, боль в животе на время утихла, фракции, бушующие внутри него, нашли непрочное перемирие.

Только потребность оставалась неизменной.

Нужда в женщине, которая развеяла бы его страхи одним своим присутствием, своим вызывающим воспоминания ароматом и нежным прикосновением ее губ к его щеке. Потребность в женщине потребовала от него каждой унции самообладания, чтобы не притянуть ее к себе и насильно удовлетворить.

Потребность… и что-то еще, что он не мог точно определить.

* * *

Он заснул, мечтая о Торе и ее медовом голосе, который звучал в его голове снова и снова, так что он проснулся с ним в голове.

— Мне это кажется знакомым, но я не могу понять, где я слышал это раньше.

Карим серьезно посмотрел на него, его глаза показались грустными.

— Конечно ты ее слышал. Это классическая персидская колыбельная, очень популярная, очень красивая. Это песня, которую твоя мама пела тебе, когда ты был совсем маленьким.

Ощущения пробежали по его спине, как паучьи лапки.

— Но моя мать умерла, когда мне было всего несколько месяцев. Я же не мог этого помнить?

Пожилой мужчина пожал плечами.

— Возможно, твой отец пел ее после того, как она ушла. Кто может сказать? Но это то, что осталось тебе от твоих родителей, связующее звено с твоим прошлым, то, чем нужно дорожить.

Он откинулся на спинку стула, положив руку на голову. Дорожить? Хоть убей, он не мог представить себя рядом с отцом, не говоря уже о том, чтобы представить, как отец поет ему колыбельную.

Карим печально улыбнулся.

— Он любил тебя, Рашид. Я знаю, тебе трудно в это поверить, но, к лучшему это или к худшему, он сделал то, что должен был сделать. Как и ты, его сын, должен поступить по совести.

Рашид вздохнул.