Вся эта сила и все
сдерживаемые эмоции создавали горючую смесь, которая всегда оставляла меня в состоянии
близком к параличу, и мне нравилось быть тем, кто срывал его тормоза.
Эйс убрал свои пальцы от моих губ, и когда я ощутил влажные кончики,
спускающиеся вниз по моим ягодицам, скользкой дорожкой к моему анусу, я стиснул зубами
свою нижнюю губу.
– Нет, нет, не делай этого, – сказал Эйс, массируя подушечками своих пальцев мою
тугую дырочку. – Не отказывай мне в удовольствии слышать, насколько сильно ты
наслаждаешься тем, что я делаю с тобой.
Когда слово «тобой» покинуло его губы, он толкнулся кончиком пальца внутрь меня,
и я застонал.
– Дааа, Дилан…блять, да, вот так, – произнес он, разрабатывая своим пальцем проход
глубже, и затем он поднес свои губы к моему уху и прошептал. – Я хочу услышать, как
перехватит твое дыхание, когда я погружусь в тебя. И я хочу услышать, как ты кричишь в
потолок моего долбанного дома, когда я возьму тебя так жестко, что ты рухнешь с ног, и мне
придется уносить тебя по этой проклятой лестнице.
– Ааах, Эйс…– удалось мне выдать, когда он толкнулся двумя пальцами внутрь меня,
и прикусил мочку моего уха.
– Сегодня, ты – мой. Твое разочарование, – сказал он, вытягивая свои пальцы, так что
я вскрикнул, умоляя его заполнить меня снова – и он выполнил это. – Твой оргазм. Твое
удовольствие. И твои требовательный крики, – сказал он мне, выделяя каждое желание
выпадом своих пальцев, прежде чем убрать их, чтобы вцепится в мое бедро, и широкая
головка его члена прижалась к моей дырочке.
– Сегодня, все это – мое, Дилан.
Черт, он попал в самую точку с этим, потому что в ту секунду, я бы отдал свой
последний вдох, чтобы заполучить его в себя. К счастью, моего последнего вдоха не
потребовалось, только одного слова.
– Даааа.
***
Где–то между перешагиванием порога моего дома и Дилана, прижатого к лестнице, у
меня сорвало крышу.
Потому что что–то в его виде, стоящем с поднятыми руками, пальцами
обхватившими кованные завитки моих перил и его черными штанами, спихнутыми под его
задницу , заставило выйти на поверхность ту часть меня, с которой я все еще знакомился. Ту
часть, где Дилан давал мне разрешение отрываться на нем, но которую я все еще учился
принимать. Большую часть времени мне удавалось умерить ее как–то, обуздать немного.
