Такого потрясающего удовольствия Ира не испытывала никогда в своей жизни. Весь мир, в котором она жила до этого момента, взорвался и разлетелся на тысячи осколков. А когда собрался вновь, она осознала, что никогда уже не будет прежней. Что-то неведомое изменилось в ней самой: та Ира умерла, и родилась другая, новая. Эйфория, ненадолго завладевшая ею, постепенно гасла, возвращая Романову в суровую реальность.
Очнувшись, она не сразу сообразила, что произошло, а когда все же осознала, содрогнулась от ужаса. Ирина испытала настоящий шок и омерзение.
Ее чувства были непередаваемы, она ощущала себя грязной шлюхой, бесстыдно стонущей под очередным клиентом. С опаской взглянув на Тимура, поняла, что он ничего не заметил или просто не подал виду. Романова боялась увидеть довольную усмешку, но его лицо оставалось суровым и отстраненным. Внутренние переживания разрывали ее на куски, не давая вдохнуть полной грудью. Не сдержав слезы, горячим потоком заструившиеся из глаз, она отвернулась к стене и тихо заскулила.
Громов настолько был погружен в свои переживания, что даже не обратил внимания на слабые сокращения мышц вокруг своего члена и только спустя несколько секунд заметил, что Ира уже не сопротивляется, просто лежит, как кукла, позволяя делать с собой все что угодно.
Ему нестерпимо хотелось встряхнуть ее, заставить бороться, но огонек в ее глазах погас. Ирина сдалась, и именно он стал палачом, казнившим ее. То, что не смог сделать Бушин, сделал он — сломил ее гордость и раздавил достоинство. Тим убивал ее собственноручно, каждым последующим толчком внутри нее и ненавидел себя за это.
Тимур хотел ее телом, но мозг отказывался принимать данный факт, притупляя возбуждение. И все же мужская физиология взяла верх. Чувствуя, что скоро мучительная пытка наконец закончится, Громов несколько раз резко вошел в ее лоно и, зарычав, опустился на Иру, накрыв своим телом. Только сейчас он понял, что натворил, гнев и обида рвали его на части.
Долгожданная разрядка не принесла абсолютно никакого удовольствия и наслаждения, наоборот, доставляла, скорее, болезненные ощущения.
Напряжение в мышцах не покидало его ни на секунду. Он сжимал Ирину в своих объятиях, стараясь впитать в себя хотя бы половину той боли что она испытала.
— Прости, — прошептал Тим ей на ухо и, едва коснувшись губами щеки, ощутил соленый привкус слез.
Романова, собравшись с силами, повернула голову и посмотрела ему в глаза. Столько боли и отчаяния было в ее взгляде, что Громов невольно содрогнулся.
