Вокруг кипит веселая пляжная жизнь, плещутся, брызжутся, хохочут купальщики, взлетают волейбольные мячи, звучит музыка, а Ананьев сидит на берегу в одиночестве. Солнце печет, в горле пересыхает, а Петр Захарович даже маленькой кружечки квасу выпить не может: как же потратить три копейки! Вздыхает и лишь облизывает пересохшие губы.
— Странно, что он такой, — говорили о нем на заводе. — Ведь и зарабатывает, кажется, не так уж плохо. Ну, да понятно: престарелый отец на иждивении, больная мать...
Если дома сестра или другие родственники спрашивали у Петра Захаровича денег в долг, он только горестно охал и разводил руками:
— Откуда.
.. деньги-то? Нет у меня денег...
И вдруг оказалось, что этот вечно ноющий, страдающий, охающий человек — обладатель огромной суммы денег. Они хранились у него на 29 сберегательных книжках!
Но он ничего не покупал, ничем не обзаводился. Наоборот, предпочитал ничего не тратить. Ведь каждая неистраченная копейка умножала его состояние.
Симптомы заболевания, которому можно дать название «вульгарис стяжателюс», в принципе одни и те же во всем мире.
Пушкинский Скупой рыцарь похож на бальзаковского Гобсека, Гобсек — на Плюшкина, а Плюшкин — на гражданина Корейко из «Золотого теленка», обладателя десяти миллионов, из которых один миллион ему пришлось уступить Остапу Бендеру. Черты же Корейко, вымышленного литературного персонажа, воплотились в вполне реальном Петре Захаровиче Ананьеве.
«С трудов праведных не наживешь палат каменных», — гласит поговорка.
Ананьев палат каменных не построил — не та натура. Но и деньги свои нажил не только трудами праведными.
Во время Великой Отечественной войны Ананьев, находившийся на фронте, числился «пропавшим без вести». Поэтому государство позаботилось о его родителях — назначило им пенсию за сына. Но Ананьев вовсе не пропал без вести. Произошла путаница. В 1945 году Ананьев благополучно вернулся домой.
— Петюша, голубчик! — всплеснула руками мать. — Жив?
Ананьев развязал вещмешок, вынул из него кое-какое барахлишко.
Походил по квартире. Мать тем временем собрала на стол.
Сели. Выпили.
— А мы за тебя, Петюша, пенсию получаем, — сказала мать, доставая пенсионную книжку.
Петр Захарович взял ее в руки, полистал.
— Пенсия? Очень хорошо. Только вы, мамаша, никому об этом не говорите. Слышите? Молчок. Пусть она идет, как шла.
Мать понимающе кивнула головой. Отец тоже не возражал.
Ананьев устроился на завод, стал работать установщиком штампов.
