– Ты меня ещё больше спровоцируй своими высказываниями и тогда попроси об этом! И вообще я…"
"– Я сказал – успокоилась и заткнулась! – Он как муху меня прибивает своим громовым, низким голосом, вмиг вынуждая проглотить свой язык. – Мои высказывания не идут ни в какое сравнение с тем, что ты устроила с Брауном. Ты, маленькая идиотка, специально тёрлась всеми частями тела об этого мудака, даже не представляя, на что могла нарваться этим поступком. Никогда даже думать не смей о том, чтобы вытворить нечто подобное вновь.
Поняла меня? Никогда! Я еле сдержался, чтобы не убить вас обоих прямо на танцполе! – зловеще выдаёт Адам, властно ныряя рукой в мои волосы. – Никто к тебе больше не притронется! Уясни, мать твою, это раз и навсегда! Никто! Ни этот танцор, ни Эндрюз, которого ты не перестаёшь выискивать, ни кто-либо другой. Ты теперь со мной, Лина, и, если потребуется, я уберу с твоего пути каждого, кого посчитаю нужным, и надеюсь, ты сама уже успела догадаться, что на свою работу ты тоже больше не вернёшься! Я так решил и уже сообщил об этом Тони! А когда я сказал, что ты моя, Лина, это значит, что и ты – моя, и жизнь твоя тоже моя! И мне глубоко наплевать, хочешь ты этого или нет! – решительно отрезает он, напоминая собой возвышающийся надо мной монумент – величественный, грозный и до пробирающей всё тело дрожи красивый, в звериных глазах которого намешано столько всевозможных мощных чувств и эмоций, что я с замиранием сердца осознаю, что готова смотреть в их завораживающую тьму бесконечно.
Наверное, я точно вконец обезумела, раз вместо страха перед угрозами Адама и злостью от его стремления повелевать моей жизнью я ощущаю прошивающий меня насквозь огонь.
Но не сжигающий всё нутро до основания, а тело – до самых костей, а приносящий разуму небывалое счастье и согревающий душу теплом, которого мне никогда не удавалось испытать прежде.
Я всегда только ждала любви от мамы и Остина. Умоляла про себя. Просила у вселенной. Страстно мечтала. День за днём. Ночь за ночью. Но так никогда ничего и не получала в ответ.
Мне поистине неведомо, что значит быть кем-то любимой, но то, что я вижу сейчас в разгневанных глазах Адама, определённо вызвано чем-то большим, чем простой похотью и влечением. Гораздо-гораздо большим, объёмным, масштабным, до оцепенения пугающим, что пока ещё не дано мне понять, но в то же время позволяет наконец искоренить все свои сомнения в том, что его взаимные чувства ко мне всего лишь одна из дурманящих меня иллюзий «очарования».
