В тихом городке у моря

Нинка очнулась, поправила распахнувшийся на груди халат и стала робко оправдываться:

– Ой, Вань! Извини! Жрать готовила – ты ж, наверное, с дороги! А себя прибрать не успела.

Прошли на нищую и неопрятную кухоньку – бардак там стоял неимоверный. Нинка есть Нинка, и он вспомнил, как бабка ругала нерадивую соседку – и неряха она, и неумеха, и все остальное.

Нинка быстро накрыла на стол – отварная картошка, небрежно почищенная тощая селедка и крупно нарезанная вареная колбаса – было видно, что из дешевых. Бабка называла такую «собачья радость».

Конечно, из холодильника была вытащена и поллитровка, и он увидел, как Нинка порозовела и оживилась.

«Все понятно, бухает, – понял Иван. – Хотя что удивительного? Одна на целом свете, никого нет, ни родных, ни близких. Родственная душа», – усмехнулся он.

После первой же рюмки Нинку развезло и потянуло на воспоминания – их квартира в Староконюшенном, бабка и дед, он, маленький, скандалы с бабкой и горячие примирения. Попытки устроить личную жизнь, безответная любовь к Митрофанычу и, наконец, переезд.

Вспоминая о Митрофаныче, Нинка с гордостью повторяла заветное слово «муж»: «у моего мужа», «мой муж», «мы с мужем». Он понял, почувствовал, что больно ей до сих пор. А ведь со смерти Митрофаныча прошло уже очень много времени.

Нинка рассказала, что работает уборщицей в овощном."

"– Работа тяжелая, но знакомая, – хихикнула она. – Да и с прибытком. Девки то того наложут, то этого накидают! Вот и борщик, вот и картошечка жареная! Яблочек там подбросят, апельсинчиков помятых.

Вот так и живу, Вань! Ты ж меня знаешь, мне много не надо.

– А квартира, Нин? Ну, Митрофаныча, его однокомнатная? Ее же можно сдавать?

Нинка удивилась вопросу:

– Какая квартира, Вань, и при чем тут я? У меня ж есть квартира. – И Нинка обвела гордым взглядом свою затрапезную комнатушку. – А та, Вань, в смысле, квартира, дочке его досталась. Слава богу, успели ее прописать!

Он покачал головой: а что тут скажешь? Нинка по-прежнему честная и бескорыстная. Нинка-дуреха.

Он видел, что она косится на его ногу и палку, но молчит.

При всей Нинкиной безалаберности и простоте хуже воровства, по словам все той же бабки, были в ней какой-то внутренний такт, деликатность, душевная тонкость и очевидная способность сопереживать.

Оборвав саму себя и кивнув на его ногу, тихо и осторожно она все же спросила:

– Вань, это чё?

Он рассказал. Тоже скупо, стараясь обойтись без подробностей, с прибаутками и смешками, пытаясь смягчить и не выдать своего состояния.