Похоронная команда не нашла спрятанное, а мы не заметили. Я присела на корточки и аккуратно выловила мокрые листочки. Чернила расплылись, и всё, что осталось на память о бойце, — это две начальные буквы имени: Еф… Ефим? Ефрем? Непонятно. Ещё один пропавший без вести.
* * *Начиная с вечера над лесом плыл гул самолётов. Кукурузники «У-2» летели бомбить фашистов. Рабочие лошадки войны — они каждую ночь неуклюже проплывали над нашими палатками, едва не задевая крыльями верхушки деревьев. В армии шутили, что лётчики на «У-2» летают без карт.
А зачем? Пролетая над деревней, достаточно помахать рукой первой попавшейся бабуле и спросить:
«А где тут у вас путь на большак?»
Все знали, что на кукурузниках летает много женщин-лётчиц, и, глядя на лёгкие фанерные бомбардировщики, я каждый раз думала: «Смогла бы я?» — и с упорным постоянством приходила к печальному выводу, что нет, не смогла бы, потому что трусиха.
Мысли о собственном несовершенстве всегда повергали меня в уныние: в самом деле, что я за комсомолка такая, если боюсь высоты, боюсь бомбёжек, боюсь попасть в лапы к врагу, боюсь получить взыскание, — слишком много всяких страхов кружило вокруг меня и отравляло мне жизнь.
А ведь прежде, до войны, я считала себя бесстрашной! Правда, вернувшись из разведки, я немного приободрилась, поняв, что мой страх поддаётся дрессировке, как злой цепной пёс у хорошего хозяина.
Проводив взглядом звено самолётов, я завернулась в ватник и уселась на лавку у землянки, чтобы немного подышать воздухом с лёгким запахом дыма от прогоревших кострищ под котлами.
Синий вечер раннего лета неспешно зажигал в небесах звёздные фонари. Ветер шумел в еловых лапах, наматывая на стволы прозрачное полотно лилового тумана. Мне захотелось набрать себе горсть тумана, и я протянула раскрытую ладонь, в которую откуда-то сверху шлёпнулась конфета-карамелька в красной обёртке.
От неожиданности я вздрогнула, когда из тумана бесшумно шагнула навстречу мужская фигура.
— Володя?
— Он самый.
Володя присел рядом и глубоко вздохнул:
— Тишина-то какая!
— Тишина? — Я посмотрела на него удивлённо. — А самолёты?
— Это не в счёт. Пусть себе гудят. Всё равно тишина.
Он помолчал, вслушиваясь в шумы, шорохи, голоса девчат из жилой палатки, окрики часовых: «Стой, кто идёт? Пароль?», негромкое ржание лошадей и мужской разговор ездовых, сдобренный красными огоньками папирос.
— Я до войны в Вологде токарем работал на судоремонтном заводе.
