— Я присела рядом и потянула её за каблук.
— Отстань, без тебя тошно, — вяло огрызнулась Ленка, но затихла и всё то время, пока я возилась с её ботинками, напряжённо сопела, изредка вскрикивая от боли. Её ноги, освобождённые от ботинок, походили на куски сырого мяса, и я удивилась, каким образом она вообще сумела пройти весь путь и только в конце заплакать."
"От дымка полевой кухни потянуло лёгкой гарью сырых дров. Рядом стучали топоры наших мужчин; требуя сена, ржали лошади. Глаза Ленки, глядящие на меня в упор, напомнили о дикой кошке с обрубленным хвостом, что жила в нашем дворе до переезда на новую квартиру.
Кошка облюбовала для себя наш дровник и, когда кто-нибудь приходил за дровами, с жутким воем обрушивалась на него с верхушки поленницы. Однажды она разодрала мне руки в кровь, и папа хотел пойти найти кошку и истребить, пока она кого-нибудь не искалечила. Но мама не позволила, а папа, как всегда, её послушался. Правда, за дровами меня больше не посылали, чему я была очень рада.
И вот однажды по зиме, когда метель накидала под окна снежные валы, я заметила у порога серый обледенелый комок, который подозрительно шевелился. Присев на корточки, я потыкала в комок щепкой и услышала негромкое мяуканье, исходящее из середины комка.
— Мама, тут кошка! Живая! Можно я возьму её домой? — громко воскликнула я, хотя мама на заводе не могла меня слышать.
Родители застали меня около печки, где я завернула дикую кошку в своё одеяло и пела ей колыбельную песню, а кошка смотрела на меня, и по её мордочке текли настоящие человеческие слёзы.
Та кошка прожила у нас два года, а потом внезапно исчезла и, как мы её ни искали, обратно уже не вернулась.
С распухших ступней Ленки свисали клочья содранной кожи. Я осторожно обтёрла следы крови, намотала ей на ноги чистые тряпки, а поверх обернула кусками брезента.
Благодарности я не ждала, но Ленка внезапно как-то вся скукожилась, сгорбилась и через силу выдавила из себя короткое спасибо. Её рот при этом конвульсивно подёргивался, словно язык обжигал кусок горячей картошки.
— Спасибо скажешь, когда заживёт, — ответила я и побрела к ездовым.
Они уже успели поставить одну палатку и теперь вместо пола устилали лапником оттаявшую влажную землю.
— Помочь пришла? — оторвавшись от топора, спросил Василич.
Я проигнорировала вопрос и взяла его за рукав.
— Василич, послушай, ты ведь деревенский?
— Ну, — он довольно хмыкнул, — самый что ни на есть крестьянин из-под Саратова.
