Представил его и попросил рассказать о деле Емельянова с самого начала.
Черенков извлек тонкую папку казенного зеленого цвета и достал из нее несколько бумаг.
— Вот, собственно, и все дело. Что сыскные в первый день нагребли, тем и богаты. Два месяца прошло — ни улик, ни подозреваемых.
И следователь рассказал, что знал."
"Тело ротмистра Емельянова обнаружили утром 13 марта, в католическое Благовещение. Это случилось на Окоповой улице напротив Жидовского кладбища. Труп лежал под забором, накрытый рогожей.
Места там разбойные, не хуже московской Хитровки. Бывалый полицейский офицер ни за что не пойдет туда ночью один. Емельянов служил приставом Повонзковского участка три года и знал его наизусть. Он был смелый и твердый, никого в жизни не боялся, а вот уголовные страшились его как огня. Но даже с такой репутацией ротмистр не мог оказаться там, где оказался… С облавой или полицейской засадой — да, а один, по своей воле — ни за что. Ибо это уже не смелость, а глупое безрассудство, какого в характере пристава не наблюдалось.
— Вонифатий Семенович, — прервал рассказ Лыков, — а какого течения убитый придерживался в польском во просе?
— Что именно вы имеете в виду?
— Я в Варшаве всего второй день. Но уже понял, что весь служивый люд здесь делится на три направления. Первые считают, что мы перед поляками кругом виноваты и нужно сильно смягчать политику. Таков, например, обер-полицмейстер Толстой. Вторые до сих пор живут памятью шестьдесят третьего года. Преимущественно это военные.
Они требуют только усиления строгостей. Третьи, самые малочисленные, — за взвешенный подход. Радикалов давить, но с умеренной частью общества договариваться. Такой точки зрения, к слову, придерживается Егор Саввич.
При этих словах Черенков впервые внимательно взглянул на лыковского помощника и сказал:
— Похвально. Русской политике в Польше не хватает именно взвешенности. Что же касается вашего вопроса, то ротмистр Емельянов был сторонником силовых мер. И не только в борьбе с уголовными.
Обывателям от него тоже часто доставалось.
— И как же он уживался с начальством?
— Плохо, — ответил за следователя Егор. — Обер-полицмейстер не переносил пристава. Дважды в приказе делал выговоры, обходил наградами, но выжить из полиции так и не сумел.
— Не знаешь, почему?
— А это не секрет. Ротмистр раньше служил в лейб-гвардии Уланском полку. Для Гурко это высшая аттестация.
— Понятно. Кавалерия своих в обиду не дает.
