Вдова его величества

Но после вновь вернули. Пудры потребуется много, ведь кожа успела потемнеть, а в моде нынче изысканная бледность. Впрочем, женщины знали свое дело.

Пудра. Тени. И румяна. Липкая помада, которая будто склеивает губы. Платье из тяжелого темно-зеленого бархата завершило образ.

Что ж, теперь Катарина похожа на себя саму, прежнюю. И в глазах Джона она прочитала одобрение. Правда, самой Катарине до боли хотелось вцепиться в эти глаза. Но она сдержалась. И ответила улыбкой на улыбку. И поклон приняла как должное.

– Ваше величество… позвольте выразить свой восторг. Вы, как всегда, великолепны, – Джон коснулся губами кончиков ее пальцев.

– Как и вы, ваше величество.

А ведь одно время эти поцелуи, вполне себе укладывавшиеся в рамки этикета, заставляли сердце Катарины сжиматься. И пудра хорошо скрывала не только веснушки, но и предательский румянец.

– Видите, как много у нас общего, – Джон так и не выпустил ее руку. – Мне сказали, что вам пришлось путешествовать не в самых приятных условиях.

– Невзгоды закаляют.

Он все еще красив. Пожалуй, слишком красив для человека. Быть может, мать его, ставшая причиной гибели второй королевы, в чем многие усмотрели высшую справедливость, и вправду была не совсем человеком.

– Что ж, рад вам сообщить, что время их минуло.

Он подвел Катарину к столу.

Личные покои. Небольшая комната в темных тонах. За витражным стеклом – рыцарь, повергающий дракона, – отгорает закат. И драконья кровь выглядит слишком уж яркой, почти настоящей.

Катарина закрыла глаза. Она не погибла.

Она… ведь чудо не может погибнуть. И Катарина сделала флейту, заплатив за нее ту цену, которую мир назвал. А раз мир уцелел, то и Джио… вряд ли это настоящее ее имя. Но какая разница.

Катарина опустилась на стул.

Есть хотелось. Тело слабо, а запахи дразнили. Генрих тоже любил поесть. И здесь с ним у Джона много общего.

Она бросила на колени белоснежную салфетку. Налила рыбного бульона, в котором плавали полупрозрачные нити мяса.

А вот Джон почти не притронулся к еде.

Сидел. Смотрел. Рассматривал. Пил вот еще… пьяный Генрих делался просто невыносим. Он то требовал признаний в любви, то упрекал, то принимался говорить, насколько повезло Катарине. А Джон? Прежде он говорил, что вино не добавляет мужчине мужества. Выходит, тоже лгал?

Катарина отломила кусочек сухой лепешки, который обмакнула в густое рагу.